Чтение онлайн

На чудом уцелевшей «Тойоте» теперь красовался московский номер. Она не ехала, а почти плыла по глубоким лужам старомосковских переулков. Выехали на Тверскую, под колесами захлюпала ледяная каша.

— Лева, закрой окно, — сказала Машина мама, — ты нас простудишь.

— Натальюшка, тепло ведь. Так приятно ехать с приоткрытым окном!

— Но не в декабре!

— Тоже мне, декабрь, — пожал плечами Лев Владимирович. — Вадим, у вас там, за городом, есть хоть немного снега?

— Там все бело. Лев Владимирович. Никакой слякоти.

— Хорошо. А то Новый год без снега — это грустно. В тихом дачном поселке в сорока километрах от Москвы Вадим купил небольшую двухэтажную дачу. Денег, полученных за квартиру и дом в курортном городе, едва хватило на покупку и ремонт подмосковного коттеджа. Ремонт пришлось делать капитальный, проводить горячую воду, встраивать ванную. Закончился он всего неделю назад. Новый год собирались встретить вчетвером, с Машиными родителями, в новом свежеотремонтированном доме. А сегодня, тридцатого декабря, должна состояться премьера на учебной сцене Малого театра. Известный молодой режиссер поставил со студентами спектакль по пьесе Островского «Бешеные деньги». Маша играла главную роль — Лидию Юрьевну Чебоксарову, взбалмошную и расчетливую красотку.

— За городом, конечно, хорошо, — вздохнула Наталья Дмитриевна, — но страшновато зимой, особенно когда вы, Вадим, сутки в своем Склифе дежурите, а Машенька там ночью одна.

— Наталья, перестань, пожалуйста, — поморщился Лев Владимирович, — мы уже давно все на эту тему переговорили, все слова сказали. За городом не опасней, чем в Москве. А воздух там чище, тишина, петухи по утрам кричат. Как, Вадим, кричат у вас петухи по утрам зимой?

— Кричат. Но не у нас в поселке, а в соседней деревне.

Официальная премьера спектакля намечалась на первые дни после Нового года, а эта игралась «для мам и пап», по старой театральной традиции. Зрительный зал учебной сцены вмещал всего триста человек, и из этих трехсот не было практически ни одного случайного зрителя. Войдя в фойе, Вадим почувствовал себя неловко в театральной толпе, где все со всеми знакомы.

К Машиным родителям кто-то без конца подбегал, здоровался, обязательно целуясь, спрашивал, как дела, тут же убегал, не выслушав ответа, но и они отвечать не собирались. С Вадимом тоже здоровались, как со старым знакомым.

Красивый молодой человек, похожий на какого-то известного американского актера, проходя мимо, сказал Машиным родителям «добрый вечер», а по Вадиму скользнул невидящим взглядом.

— Саня, а ты разве не занят в спектакле? — спросила Наталья Дмитриевна.

Но молодой человек уже растаял в толпе.

«Тот самый Саня, у которого случился острый аппендицит, — догадался Вадим, — на какого же американского актера он похож?»

Так и не вспомнив, на какого, Вадим заметил в толпе высокую тонкую фигуру Белозерской. Через минуту к нему подскочил Арсюша. Мальчик вытянулся, похудел, на нем был темно-синий парадный костюм, галстук-бабочка. Рядом стоял очень полный пожилой человек с растерянным мягким лицом.

— Познакомьтесь, Вадим Николаевич, это мой муж.

Доктор пожал теплую влажную руку всемирно известного пианиста и вспомнил, что видел его лицо по телевизору и на афишах у консерватории.

— Папочка! Это тот самый доктор, который мне вправил вывих.

«Господи, какая сложная у них жизнь, — подумал Вадим, — интересно, как этот ребенок рассказывал своему „папочке“ про вывих? Ведь в обезьянник он ездил с Константиновым…»

Наконец раздался третий звонок. Зал отшуршал целлофаном букетов, отхлопал стульями, откашлялся, стало тихо. Свет погас. Маленький живой оркестр вскинул смычки, зазвучала музыка, вариации на тему какого-то старинного, очень знакомого романса. Медленно поплыл занавес…

Вадим впервые видел Машу на сцене и не узнавал ее. Зато неожиданно для себя он узнал в надменной, циничной, но удивительно обаятельной Лидии Чебоксаровой, в бедной дворяночке, жаждущей выгодного брака, почти забытую корреспондентку Юлю Воронину.

Возможно, ему только показалось, что в этих двух образах есть что-то общее. Просто Маша опять, как тогда, стала другой, чужой, совершенно незнакомой женщиной.

Когда спектакль кончился и зажегся свет, зрители долго аплодировали, режиссер и актеры уже в пятый раз выходили кланяться. Маша, глядя в зал из-за охапки букетов, видела сквозь цветочные головки знакомые лица, хлопающие ладони, слышала крики «Браво!». Конечно, это еще не настоящая премьера, а как бы семейная, и аплодировал зал не столько таланту режиссера и актеров, сколько своим детям, внукам, племянникам, друзьям, ученикам. И все-таки становилось очень приятно. Если такие же аплодисменты прогремят на официальной премьере, после Нового года…

Вдруг Маша перестала дышать, застыла и чуть не выронила букеты. В зале среди множества знакомых лиц она увидела одно, которое надеялась не увидеть больше никогда в жизни. Она сначала обратила внимание на человека, стоявшего в самой глубине маленького бельэтажа. Она заметила его потому, что он не бил в ладоши, как все, а стоял неподвижно. На долю секунды их глаза встретились. И сразу упал занавес.

Когда он поднялся еще раз, в углу бельэтажа никого уже не было.

«Показалось, — решила Маша, — мало ли в Москве кавказских лиц? Забрел в театр случайно кто-то очень похожий на тощего телохранителя, которого так и не поймали тогда. Кто-то очень похожий, и только».