Чтение онлайн

– Безразлично. Ведь ты когда-то увлекался астрономией?

– Да, еще в школе, перед выпускными экзаменами. Откуда ты знаешь?

– Ты должен привыкнуть к тому, что я знаю о тебе очень многое, и не удивляться. Договорились?

– Да. Итак, я занимался астрономией еще до того, как поступил на физическое отделение.

– Я обрадовалась, когда узнала об этом. С теми, кто по ночам смотрел в небо, мне легче разговаривать: они как бы вне времени. Это остается на всю жизнь.

– Не понимаю.

– Понимаешь, только, может, еще не знаешь об этом. Вспомни.

Он хотел сказать, что не знает, о чем же ему надо вспоминать, но внезапно ощутил вечерний ветер, веющий с опаленной солнцем пустыни, и вспомнил небо, и а котором горели яркие вечерние звезды. Это было давно, лет десять - двенадцать назад. Разбитая дорога, низкие глинобитные домишки, блеяние коз, а потом равнина и какие-то развалины - оттуда он смотрел в небо.

– Звезды над пустыней кажутся ближе, - говорил старик-азиат, - и поэтому здесь построили обсерваторию. По ночам смотрели в небо, а утром, когда восходило солнце, спускались вниз, в подземелье, на отдых. Вот уже тысяча лет, как они ушли, но если б они жили сегодня, все было бы точно так же.

– Ты знала об этой обсерватории?
– спросил Корн.

– Да. Но тогда ты был еще слишком молод, и все казалось тебе неизменным, или, скорее, очень медленно изменяющимся. Так бывает всегда, пока ты молод. Если мы замечаем, что все изменяется, - значит, мы стареем. С годами дни становятся короче, лето сливается с зимой и следующим летом, а осени и весны мы почти не замечаем.

– Зачем ты мне об этом говоришь?

– Потому что время - твоя проблема.

– Проблема?

– Да.

Он не понял. Внимательно посмотрел на девушку, увидел ее неподвижные темные глаза и волосы, гладкие и собранные на затылке в пучок, и спросил:

– Сколько тебе лет?

– Мне? Разве это важно?

– Думаю, что да. Ты разговариваешь со мной, как старшая сестра, вводящая мальчика в жизнь, а я подозреваю, что ты еще играла в песочек, когда я сдавал выпускные экзамены.

– Я никогда не играла в песочек, - Кома сказала это спокойно, и все-таки ему почудилось, что он ее обидел.

– Ну, пусть сравнение и неудачное, - заметил он, оправдываясь.
– Но все равно ты моложе меня. Мне кажется, тебе есть что мне сказать, и я бы хотел, чтобы ты сказала об этом просто и ясно.

Она немного помолчала, потом, улыбнувшись, ответила:

– Корн, я скажу тебе только одно. Разговор с тобой - моя работа. Я знаю, что делаю, и поэтому нам придется еще немного побеседовать. Разве что ты очень устал...

– Я не устал, но мне бы хотелось скорее покончить с этой процедурой. Потом я буду разговаривать с тобой на любые темы.

– Не думаю, чтобы ты сюда вернулся. Скажи, ты когда-нибудь хотел стать космонавтом?

– Каждый мальчишка мечтает об этом.

– Но потом ты мечтал еще и о другом?

– Возможно... когда-то. Не помню.

На самом деле он помнил. Это было, когда вернулась первая венерианская экспедиция. На экране телевизора он видел толпы, флаги с серебряными знаками космонавтов и цветы, которые девушки бросали в машины. А в машинах сидели люди, знакомые по фотографиям, люди, вернувшиеся оттуда.

Тех, что возвратились в металлических ящиках, стоявших в трюмах ракет, не показывали, но их гибель только подчеркивала героизм живых. В тот раз еще он опоздал в кино, потому что телепередача была длинной, а он хотел посмотреть ее всю. Но тогда ему было уже столько лет, что он не мог представить себя улыбающимся в автомобиле вместе с ними. Может, он в ту пору еще воображал, как покидает ракету там, на Венере, погружается в скафандре в белые испарения планеты.

– Я - космонавт? Мне как-то трудно это себе представить, - сказал он.

– Экспедиции к отдаленным планетам, возвращение через несколько лет...

– Нет, это не по мне.

Она снова помолчала.

– А имя профессора Бедфорда тебе не знакомо?

– Нет. Какое-то изречение, теорема? Или я должен помнить его по выступлению на каком-нибудь съезде?

– Нет. Он жил очень давно. Еще до твоего рождения. Твой отец наверняка знал это имя.

– Так позвони ему и спроси.

– Не шути.

– Я говорю серьезно. Если тебе это нужно...

– Я-то знаю, кто такой Бедфорд. Он вошел в историю как первый человек, позволивший себя заморозить. Он умирал от рака, и когда его признали безнадежным больным, тело его охладили, так что жизненные процессы в организме приостановились. Потом его заключили в герметическую оболочку и погрузили в жидкий азот. Теоретически процесс был обратимым. Но только теоретически. В то время никто не мог вылечить такого больного.

– Он решил подождать иных времен? И поэтому... заморозился?

– Подождать, пока люди не научатся возвращать замороженным телам жизнь и лечить рак. Для него время остановилось.

– Он умер.

– Нет, он... ждет. Это промежуточное состояние между жизнью и смертью ожидание. Когда находишься вне времени. Состояние, в котором космонавты летят к Урану и Нептуну. Когда Бедфорд проснется, в глубине космоса разгорятся новые солнца.

Он заметил, что глаза ее неподвижны и черты лица стали резче.

– Для него время тоже будет проблемой?
– спросил он наконец.

– Да.

Корн понял. Он долго молча смотрел на стены, горевшие неизменным светом, наконец спросил:

– Сколько... сколько лет?

– Сорок один год. Сорок один год миновал зимой.

– Это много?
– задал он бессмысленный вопрос.

– Много, - ответила Кома.