Чтение онлайн

чтобы мы делались чище,

добрей?!

...Она была первой,

первой,первой

кралей в архангельских кабаках.

Она была стервой,

стервой,

стервой

с лаком серебряным на коготках.

1966

100

В ТЫЛУ

На Лене, Омеге,

кула ни взгляни,

тяжелые снеги,

тяжелые дни.

Шла к девкам, шла к бабам

дурная тоска,

звала за шлагбаум

туда, где Москва.

Сквозь грохот металла

в далекой дали

мужья и матани

с винтовками шли.

:

Мужья и матани

шли на врага,

а бабы метали

сено в стога.

Подушки кусали

от женской тоски

но бревна тесали

совсем по-мужски.

Как страшная сила,

толкало вперед

страдание тыла

грохочущий фронт.

1959

ХОЗЯЙКА ОЗЕРА

Когда на ветхой лодке,

выпив крепко

мы плыли,

то, сложив свои крыла,

хозяйка озера —

,^ пленительная утка -

на расстоянье выстрела плыла,

п, поднимая мир сигналом крика,

|01

она игру опасную вела,

и в этом, хоть и выглядела кротко,

действительно хозяйкою была.

И, проплывая среди синих улиц,

проток озерных,

где кувшинки спят,

она предупреждала взрослых утиц

и глупышей пушистеньких —

утят.

И, крякая сквозь лягушачьи трели,

она плыла, сребряно-сиза,

и из двустволки издали смотрели

невидимые грустные глаза.

Полна добра к пушистому приплоду,

она предупреждала всю природу

о скрытом продвижении врагов.

Благословен, кто создан от рожденья

для упрежденья,

для предупрежденья

в час роковой

родимых берегов.

Мы возвращались в мир людей,

грызущих

порой друг друга не поймешь за что,

где криком об опасностях грозящих

не сможет нас предупредить никто...

1974

ПЛАЧ ПО БРАТУ

В.

Щукину

С кровью из клюва,

тепел и липок,

шеей мотая по краю ведра,

в лодке качается гусь,

. , будто слиток

102

чуть черноватого серебра.

Д в о е летели они вдоль Вилюя,

Первый уложен был влет,

а другой,

низко летя, головою рискуя,

кружит нзд лодкой, кричит над тайгой:

«Сизый мой брат,

появились мы в мире,

громко свою скорлупу проломи,

но по утрам

тебя первым кормили

мать и отец,

а могли бы — меня.

Сизый мой брат,

ты был чуточку синий,

небо похожестью дерзкой дразня.

Я был темней,

и любили гусыни

больше — тебя,

а могли бы — меня.

Сизый мой брат,

возвращаться не труся,

мы улетали с тобой за моря,

но обступали заморские гуси

первым — тебя,

а могли бы — меня.

Сизый мой брат,

мы и бигы и гнуты,

вместе нас ливни хлестали хлестьмя,

только сходила вода почему-то

легче с тебя,

а могла бы — с меня.

Сизый мой браг,

истрепали мы перья^

Люди съедят нас двоих у 01 ни,

не потому ль, что стремленье быгь первым

ело тебя, пожирало меня?

Сизый мой брат,

мы клевались полжизни

братства, и крыльев, и душ не ценя.

ЮЗ

Р а з в е нельзя было нам положиться:

мне— на тебя,

а тебе — на меня?

Сизый мой брат,

я прошу хоть дробины,

зависть мою запоздало кляня,

но в наказанье мне люди убили

первым — тебя, а могли бы —

меня...»

1974

О т ц о в с к и й слух

·

М. и Ю. Колокольцевым

Портянки над костром уже подсохли,

и слушали Вилюй два рыбака,

а первому, пожалуй, за полсотни,

ну а второй —

беспаспортный пока.

Отец в ладонь стряхал с щетины крошки,

их запивал ухой,

как мед густой.

О почерневший алюминий ложки

зуб стукался —

случайно золотой.

Отец был от усталости свпнцов.

На лбу его пластами отложились

война,

работа, вечная служивость

и страх за сына —

тайный крест отцов.

Выискивая в неводе изъян,

отец сказал, рукою в солнце тыча:

«Ты погляди-ка, Мишка,

а туман,

однако, уползает... чКрасотища!»

Сын с показным презреньем ел уху.

С таким надменным напуском у сына

104

глаза прикрыла белая чуприна —

мол, что смотреть такую чепуху.

Сын пальцем сбил с тельняшки рыбий глаз

и натянул рыбацкие ботфорты,

и были так роскошны их заверты,

как жизнь,

где вам не «кбмпас», а «компас».

Отец костер затаптывал дымивший

и ворчанул как бы промежду дел: