Чтение онлайн

Похоже было, что он очень расстроен.

Николас сказал ему:

— Послушай, Дэйл, ты же знаешь наше положение, мы не можем даже…

— Просто собери всех в Колесном Зале. С тобой мы обсудим это позже.

Взяв в руки микрофон, Николас сказал, обращаясь к каждому обитателю убежища:

— Ребята, к вам обращается Президент Сент-Джеймс. Я приношу извинения, но через десять минут все должны собраться в Колесном Зале.

Приходите в пижамах и не обращайте на это внимания. У нас плохие новости.

Нюнс пробормотал:

— Выступать будет Йенси. Я точно знаю. Они мне сказали.

— Наш Заступник, — объявил Николас в микрофон и услышал, как загрохотал его голос, заполнив не только пустынный больничный коридор, но и все подземное убежище, где нашли себе пристанище полторы тысячи человек, — собирается, насколько я понимаю, обратиться к вам с речью. Будут также заданы вопросы.

Он выключил микрофон, почувствовав смертельную усталость. Совершенно неподходящее время для плохих новостей, учитывая ситуацию, в которой находится Соуза, трудности с выполнением плана и предстоящую ревизию.

— Я не могу оставить своего пациента одного, — сказала Кэрол.

— Но мне поручено собрать абсолютно всех, — встрепенулся Нюнс.

— Тогда, — парировала Кэрол с той дьявольской изобретательностью, которая одновременно и восхищала и пугала Николаса, — господин Соуза должен встать и отправиться в зал, если это распоряжение выполнять должны все без исключения.

До Нюнса наконец дошло, и он, несмотря на свои бюрократические замашки, свою почти болезненную решимость скрупулезно выполнять каждый полученный от начальства приказ, согласно кивнул:

— Ну хорошо, оставайтесь здесь.

Николасу он бросил:

— Пойдем же!

И засеменил по коридору, сутулясь под бременем ответственности: он был политическим комиссаром и отвечал за лояльность обитателей убежища и их умонастроения.

Уже через пять минут Николас Сент-Джеймс замер на своем председательском кресле с каменным выражением лица, как и полагается человеку, облеченному властью. Его кресло стояло на небольшом возвышении в первом ряду Колесного Зала, за его спиной собрались все жители убежища, неожиданно выхваченные из привычного ритма жизни, обеспокоенные, разговаривающие шепотом; все они, да и он вместе с ними, не отрывали взгляда от огромного видеоэкрана, занимавшего все пространство стены — от пола до потолка. Он являлся для них окном, единственным окном в тот мир, который находился на поверхности. И они весьма серьезно относились к информации, появлявшейся на гигантском экране.

Николас не был уверен в том, что Рита услышала объявление, и опасался, что она, ни о чем не подозревая, замешкалась в ванной и время от времени что-то покрикивает из нее, обращаясь к нему.

— Ну как старикан Соуза? Не полегчало ему? — прошептал Нюнс на ухо Николасу.

— Полегчало? При панкреатите? — Нет, комиссар просто идиот!

— Я написал пятнадцать докладных высшему начальству, проинформировал его Нюнс.

— Но ни одного запроса о предоставлении искусственной поджелудочной железы, которую Кэрол могла бы пересадить ему при операции.

— Я попросил о том, чтобы они отложили ревизию, — примирительно ответил Нюнс. — Понимаешь ли, Николас, политик должен быть реалистом. Мы, вероятно, добьемся отсрочки, но искусственную поджелудочную железу нам получить не удастся. На складе их вообще нет. Нам придется распрощаться с Соузой и повысить в должности одного из младших механиков, Уитона, например, или Бобби, или…

Неожиданно огромный экран из пепельно-серого стал белоснежным. Оттуда раздался голос:

— Добрый вечер.

Полторы тысячи собравшихся в Колесном Зале людей пробормотали в ответ: «Добрый вечер». Впрочем, это была чистейшая, хотя и обязательная, формальность, поскольку ни один аудиоприемник не передавал то, что происходило в зале, линии связи передавали информацию только по одному направлению — вниз. Сверху вниз.

Обзор новостей, сообщил голос диктора. На экране появилось изображение здания, запечатленного в момент полураспада. И вот экран ожил.

И они увидели здания, которые под отвратительный рокот далеких вражеских тамтамов превращались в пыль и растекались потоками грязи; пыль поднималась столбом на месте стоявших тут некогда жилых домов; откуда-то появились полчища железок, копошившихся как муравьи. Невидимая сила время от времени превращала то одного из них, то другого в кучку металлолома.

Грохот усилился, барабаны приблизились, и камера, несомненно установленная на разведывательном спутнике, принадлежащем Зап-Дему, показала панорамную съемку большого общественного здания — библиотеки, церкви, школы или бассейна, а может быть, всех вместе взятых. Несколько замедленно было показано, как это монументальное сооружение распалось на молекулы.

Предметы превратились в пыль. А ведь на месте железок могли быть мы, подумал Николас. Он, еще будучи ребенком, целый год провел в Детройте.

И коммунистам и гражданам США в одинаковой степени крупно повезло, что война разразилась на планете-колонии, которую Зап-Дем и Нар-Пак никак не могли поделить между собой. Повезло потому, что за тот год, пока война шла на Марсе, земляне лихорадочно строили подземные убежища. И мы, подумал он, до сих пор отсиживаемся в них, и ничего хорошего в этом нет, но иначе нам никак не выжить. Он внимательно посмотрел на экран и увидел, как плавится толпа железок — потому-то их так и называли, — и, к его ужасу, плавясь, они все еще пытались бежать. Он отвернулся.

— Ужасно, — пробормотал, позеленев лицом, комиссар Нюнс, сидевший рядом с ним.

Неожиданно на пустое кресло справа от Николаса опустилась Рита. Она была в купальном халате и домашних туфлях. Вместе с ней пришел младший брат Николаса, Стью. Они не отрывали глаз от экрана и не обращали на Николаса никакого внимания, словно его тут и не было. И в самом деле, каждый, кто находился в Колесном Зале, испытывал глубокое чувство беззащитности, глядя на ужасные события, разыгравшиеся на экране.