Чтение онлайн

Пятисот футов было едва достаточно для полного раскрытия купола, однако в боевых условиях запас высоты почти не играл никакой роли. Прыжок с такой высоты не давал противнику возможности расстрелять десантника, болтающегося под куполом парашюта на фоне неба, в воздухе. Еще лучше было десантироваться на голову спящего противника.

Первопроходцы воздушного десанта одно время пытались сбрасывать сначала людей, а потом — тяжелую технику. Уцелевшие, однако, довольно быстро убедили теоретиков в том, что это не совсем правильно.

Самый главный недостаток европейского театра состоял в том, что он был слишком густо заселен. Здесь невозможно было ни сбросить что-нибудь с самолета, ни пальнуть из чего-то действительно мощного, не нанеся ущерб местным жителям. В этом смысле Фицдуэйновский остров был вполне удобен, так как в случае приземления в точно указанном месте они рисковали помять только вереск на каменистой пустоши.

Вспыхнула сигнальная лампа, протяжно завыла гидравлика. Ночь снаружи казалась чересчур темной, холодной и неприветливой. “Длинный Коготь” летел так низко, что Килмара с удивлением обнаружил, что глядит на кое-какие детали рельефа снизу вверх. Ему оставалось только надеяться, что мудреные микросхемы, сделавшие возможным этот невероятный и безумный ночной полет, сумеют как надо распорядиться своими электронами. Он хотел жить и стать генералом через два дня.

Был поздний вечер, и Фицдуэйн чувствовал себя таким усталым, что у него не было сил даже пошевелиться. Здравый смысл подсказывал, что нужно поспать, но он знал, что уснуть не сможет. Фицдуэйн размышлял о том, как будет строить свою жизнь дальше. Часть времени уходила у него на то, чтобы быть своего рода мозговым центром “Ирландских рейнджеров”, которые понемногу расширяли свои операции, однако в последние несколько лет он шел по пути наименьшего сопротивления, предоставив своему помощнику заниматься делами, а сам сосредоточился на воспитании Питера. Теперь он думал, что вряд ли был должен так поступать. Вместе с ощущением скорых перемен к нему пришло и какое-то странное предчувствие.

Он проверил систему безопасности и пошел к Питеру, чтобы высадить его на горшок. Его маленький сын лежал в кроватке, прикрыв глаза длинными ресницами, и спал, разметавшись по перине. Его обветренные щечки разрумянились. Бутс выглядел очень мило, но простыни у него были мокрыми.

Фицдуэйн снял мокрые простыни, мимолетно задумавшись о том, не сводить ли мальчугана к врачу, чтобы проверить мочевой пузырь, и как приучить его просыпаться по нужде, а затем перенес Бутса на свою широкую кровать. У него не было сил заново перестилать детскую кроватку; во всяком случае, именно так он оправдал свой непедагогичный поступок.

Отец с сыном проспали всю ночь бок о бок в огромной кровати. Фицдуэйн, правда, спал не очень крепко, так как Бутс время от времени принимался лягаться. Незадолго до рассвета ему почудился знакомый рев авиационных моторов, однако прежде чем мысль эта успела закрепиться, Фицдуэйн снова крепко заснул.

Когда Бутс врывался на кухню, экономке Уне приходилось нелегко. “Потрясающе, — с неожиданной нежностью подумал Фицдуэйн, — сколько времени, сил и энергии может отнять маленький человечек”. Он не мог без содрогания подумать, что, если у него родилась бы двойня или — тут он побледнел — даже тройня. В настоящее время он с трудом представлял себе, как можно успешно присматривать больше чем за одним ребенком одновременно.

Любопытно, как это женщинам удастся, особенно в наше время, сочетать воспитание детей с успешной карьерой? Откровенно говоря, Фицдуэйн испытывал нешуточное сочувствие к Итен, матери Бутса. В начале их отношений его привлекала в ней в том числе и сила ее характера, так что теперь едва ли приходилось удивляться упорству, с каким она пыталась оставить свой след на земле. И тут начала сказываться их разница в возрасте.

Фицдуэйн был довольно состоятельным человеком, а теперь, после армии, он достиг вершин своей профессиональной карьеры военного фотокорреспондента, хотя кое-кому это казалось довольно необычным занятием. Теперь он был готов оставить работу.

Итен все еще стремилась к тому, чтобы самореализоваться, достичь своей цели, после чего она смогла бы почувствовать, что жизнь прошла не зря. Они не переставали любить друг друга, просто произошло своего рода рассогласование их жизненных циклов. Сколько любящих пар рассталось из-за связанных с карьерой конфликтов или из-за того, что кто-то вдруг ринулся лихорадочно наверстывать упущенное? Итен выбрала свой путь и сумела настоять на своем.

Фицдуэйн не раз пытался убедить себя, что однажды, и довольно скоро, она вернется, что они наконец поженятся и заживут крепкой и дружной семьей, хотя в глубине души он давно в это не верил. Вдруг ему стало очень одиноко, а на глаза навернулись слезы.

Он стоял задумавшись, глядя сквозь стекло на черно-зеленое море в барашках волн, когда в комнату влетел Бутс. Он был в куртке с натянутым на глаза капюшоном, в блестящих сапогах-веллингтонах из красной резины, полностью одетый для прогулки.

— Папочка, папа! Идем! Скорее! — Бутс резко остановился. — Почему ты плачешь?

Фицдуэйн улыбнулся. Дети иногда бывают чересчур наблюдательны.

— Я простудился, — сказал он и натужно чихнул, вытирая глаза.

Бутс сунул руку в карман своей непромокаемой курточки и исследовал его содержимое. Его маленькая рука вынырнула обратно с зажатой в пальцах тряпицей, настолько грязной, что отстирать ее не представлялось возможным. К платку прилепилась недоеденная полурастаявшая конфета. Все это Бутс протянул отцу.

— Поделиться — в любви объясниться, — сказал он, цитируя одну из любимых поговорок Уны, при помощи которых она пыталась внести свой вклад в воспитание мальчика.

— Можно мне что-нибудь сладенькое?

Фицдуэйн расхохотался.

— Тебе три года, но ты уже знаешь, как обходить углы, — сказал он. В свое время Фицдуэйн прочитал чуть ли не все книги о рациональном детском питании, в которых строго запрещалось потакать вредным привычкам, однако как только дело касалось Бутса и сладостей, он неизменно уступал.

И он бросил сыну засахаренное яблоко, которое выудил из стоявшей на буфете вазы. Бутс скорчил гримасу и, поймав яблоко на лету, схватил Фицдуэйна свободной рукой.

— Пойдем, папа, ну пойдем же! Пойдем! Пойдем!

Снайпер подумал, что огромное большинство его соотечественников никогда даже не прикоснется к оружию, не говоря уже о том, чтобы стрелять из него.

Япония отказалась от самой идеи участия в войнах. Армия как таковая была запрещена соответствующей статьей конституции. Так называемые силы самообороны набирались исключительно из добровольцев. Полиция, правда, была вооружена пистолетами, однако полицейским почти не приходилось вытаскивать оружие из кобуры, а уж о том, чтобы его применить, не могло быть и речи. На улицах городов было безопасно. Преступные кланы угрожали лишь друг другу, но предпочитали пользоваться для сведения счетов старинными самурайскими мечами.