Чтение онлайн

Удалось ли знатному охотнику окутать гостя туманом и пустить пыль в глаза?

Ведь лорду Галифаксу, как и двадцати четырем духовным лицам немецкой промышленности, было кое-что известно о Геринге, о его подлостях, о любви к оригинальной униформе, о морфиномании, о сроке в психиатрической больнице в Швеции, о склонности к насилию, биполярности, депрессии, суициду. Геринга невозможно воспринимать лишь в качестве героя авиации, пилота Первой мировой, старого солдата. Галифакса не назовешь наивным или глупым, он слишком много знал, чтобы не изумиться этой прогулке по парку с бизонами, во время которой расслабившийся Геринг возбужденно рассказывал о своих рецептах счастливой жизни. Прогуливающихся запечатлели в коротком фильме. Галифакс не мог не заметить странного пера на шляпе, мехового воротника, дурацкого галстука. Может, Галифакс, подобно своему отцу, любил охоту и получил удовольствие от прогулки по Шорфхайде, но он не мог не увидеть кожаную куртку Германа Геринга, кинжал за поясом, не мог пропустить мимо ушей жутких зловещих аллюзий, приправленных сальными шутками. Может, Галифакс наблюдал за тем, как Геринг, переодетый в шутовской наряд охотника, стреляет из лука; видел прирученных диких зверей, маленького львенка, лижущего лицо хозяина. Но даже если он ничего подобного не видел, даже если он провел с Герингом всего четверть часа, он, разумеется, слышал о невероятно длинных железных дорогах для игрушечных поездов в подвале дома безумного властителя, то и дело бормочущего околесицу. Старый лис Галифакс не упустил из виду и манию величия Геринга; может, Геринг в его присутствии даже бросал руль своего кабриолета и выкрикивал ругательства! Да, Галифакс не мог не заметить под слоем жира устрашающую суть. Затем Галифакс встретил фюрера и опять словно ничего не заподозрил! Игнорируя дела «Эдема», Галифакс заявил Гитлеру, что немецкие притязания на Австрию и часть Чехословакии не кажутся правительству Его Величества незаконными, единственное условие: все должно происходить мирно и согласованно. Вроде бы ничего страшного в лорде не было. Но последняя деталь довершит его образ: перед Берхтесгаден, где его высадили, Галифакс заметил силуэт возле автомобиля; он решил, что это выездной лакей. Он вообразил, будто человека прислали специально, дабы помочь лорду подняться по лестнице. Поэтому, когда перед Галифаксом открыли дверцу, он протянул якобы лакею свое пальто. И тут фон Нейрат [4] или кто-то еще, может, как раз настоящий лакей, шепнул ему хриплым голосом: «Фюрер!» Лорд Галифакс поднял глаза. Перед ним действительно стоял Гитлер. Он принял его за лакея! Не удосужился разуть глаза и рассмотреть человека получше, как он потом напишет в своей небольшой книге воспоминаний «Полнота жизни»: сначала он увидел лишь брюки и туфли. Тон мемуаров ироничен, лорд Галифакс хочет нас насмешить. Но мне не смешно. Английский аристократ, дипломат, гордо выпрямивший спину и спрятавшийся за репутацию предков, глухих, как тромбоны, тупых, как пробки, ограниченных, как насекомые. Галифакс не вызывает у меня симпатии. Разве не этот почтенный виконт, будучи министром финансов, отказывался от помощи Ирландии на протяжении всего срока своей государственной службы? Голод убил миллион человек. А второй почтенный виконт, отец Галифакса? Тот, что был слугой короля, коллекционером историй о привидениях, которые один из его сыновей опубликовал после его смерти: разве можно прятаться за спиной такого человека? В этой неловкости нет ничего особенного, она не имеет отношения к усталости старого вертопраха, дело в социальной слепоте, в высокомерии. В том, что касается идей, Галифакса не назовешь овечкой. После краткой встречи с Гитлером он написал Болдуину [5] : «Национализм и расизм – мощные силы, но я не считаю их противоестественными или аморальными!»; и позднее: «Я не сомневаюсь в том, что эти люди ненавидят коммунистов. Уверяю вас, на их месте мы чувствовали бы то же самое». Таковыми были предпосылки того, что сегодня называется политикой доверия.

Итак, мы говорили о визите вежливости. Вместе с тем 5 ноября, примерно за двенадцать дней до того, как лорд Галифакс приехал обсуждать с немцами мир, Гитлер рассказал командующим армиями о своем плане оккупации части территорий Европы. Сначала требовалось завоевать Австрию и Чехословакию. В Германии тесновато, и поскольку воплотить все мечты невозможно, взгляд устремляется к туманным горизонтам, а мания величия в сочетании с паранойей делает эти горизонты просто неотразимыми, особенно после бреда Гердера и разглагольствований Фихте, после того как Гегель воспел дух народа, а Шеллинг пожелал, чтобы сердца соединились – после всего этого понятие жизненного пространства было не внове. Собрание, разумеется, проводилось тайно, и понятно, какая атмосфера царила в Берлине перед приездом Галифакса. Это еще не все. Восьмого ноября, за неделю до визита, Геббельс открыл в Мюнхене большую выставку изобразительного искусства под названием «Вечный жид». Такие вот декорации. И это при том, что все знали о зверских планах нацистов. Пожар в Рейхстаге 27 февраля 1933 года, открытие Дахау и стерилизация душевнобольных в том же году, «Ночь длинных ножей» на следующий год, закон об охране германской крови и германской чести, расовый учет 1935 года – мощная деятельность.

В Австрии, на которую распространились амбиции рейха, нацисты в 1934 году убили канцлера Дольфуса, коротышку, прибравшего власть к рукам. Шушниг, его преемник, продолжил развивать политику авторитаризма. В течение нескольких лет внешняя политика Германии была весьма лицемерной и состояла из преступлений, шантажа и взяточничества. Спустя примерно три месяца после визита Галифакса Гитлер окончательно распоясался. Шушнига, маленького австрийского деспота, вызвали в Баварию, настало время политики диктата; эпоха тайных операций осталась позади.

Двенадцатого февраля 1938 года Шушниг приехал в Берхтесгаден на встречу с Адольфом Гитлером. На вокзале его видели в лыжном костюме, поскольку в качестве алиби он придумал зимний отдых. Пока в поезд загружали спортивное снаряжение, в Вене устраивали карнавал. Это были самые веселые, праздничные и одновременно зловещие дни в истории. Фанфары, кадриль, фейерверки. Повсюду играли вальсы Штрауса – верх элегантности и шарма, продавали сладости. Венский карнавал, конечно, не так известен, как венецианский или бразильский. Здесь не носят удивительных масок и не танцуют танго. Нет. В Вене проходят балы. Один за другим. Но это огромный праздник. Католическое сообщество и корпорации организуют торжества. Так что, пока Австрия агонизирует, люди танцуют и веселятся, канцлер, переодетый в лыжника, сбегает под покровом ночи.

Утром на вокзале Зальцбурга собирался кордон жандармов. На улице было холодно и сыро. Машина, в которой ехал Шушниг, мчалась мимо аэродрома, затем вырулила на автостраду; глядя на серое небо, австрийский канцлер глубоко задумался. Езда в автомобиле и падающий снег его убаюкивали. Любая жизнь ничтожна и одинока, любой путь печален. Недалеко от границы Шушниг ощутил страх, ему показалось, что истина совсем близко; он посмотрел на голову водителя.

На границе Шушнига встретил фон Папен. Его вытянутое элегантное лицо внушило канцлеру уверенность. Когда Шушниг пересаживался в другой автомобиль, дипломат объяснял, что на совещании будут присутствовать три немецких генерала. «Надеюсь, вы не возражаете?» – небрежно бросил фон Папен. Попытка запугать канцлера была слишком очевидна. Именно грубая манипуляция лишает дара речи. Люди не осмеливаются открыть рот. Чересчур вежливый и робкий человек, живущий внутри нас, отвечает за нас; он заявляет прямо противоположное тому, что следовало бы сказать. Так Шушниг не выразил ни малейшего неудовольствия, и автомобиль поехал вперед как ни в чем не бывало. Канцлер неподвижным взглядом созерцал обочину, сидя рядом с фон Папеном, когда их обогнали военный грузовик и две бронированные машины СС. Австрийский канцлер чувствовал смутную тревогу. Зачем он полез в осиное гнездо? Автомобиль подъезжал к Берхтесгадену. Шушниг пытался отогнать от себя неприятные мысли и сосредоточился на красоте сосновых вершин. Он молчал. Фон Папен тоже. И вот они попали в Бергхоф, ворота открылись и закрылись. Шушнигу показалось, что он угодил в смертельную ловушку.

К одиннадцати утра, после соблюдения формальных правил вежливости двери кабинета Адольфа Гитлера за австрийским канцлером захлопнулись. Именно тогда и произошли самые гротескные и фантастические события всех времен. Свидетель лишь один – Курт фон Шушниг.

Этим событиям посвящены самые тяжелые страницы его мемуаров «Реквием по Австрии». Рассказ о пребывании в Бергхофе, подробно прокомментированный ТАСС, начинается описанием вида из окна. С позволения Гитлера австрийский канцлер сел. Он чувствовал себя неловко: то клал ногу на ногу, то расцеплял ноги. Он словно оцепенел, силы его покинули. Тревога, которую Шушниг испытывал в автомобиле, усилилась, страх словно парил под кессонным потолком, прятался под креслами. Точно не зная, что сказать, Шушниг повернул голову, залюбовался пейзажем, затем с подобием некоего энтузиазма вспомнил о решающих переговорах, проходивших, вероятно, именно в этом кабинете. Внезапно Гитлер воскликнул: «Мы здесь не ради беседы о пейзаже или о погоде!» Шушнига будто парализовало, он переборол себя, смущенно, неумело предпринял попытку заговорить о несчастном австро-германском июльском соглашении 1936 года, будто и приехал он лишь с целью прояснить кое-какие мелочи, разрешить малосущественные сложности. Наконец, в отчаянии цепляясь за собственную добросовестность, как за спасательный круг, австрийский канцлер заявил, что в последние годы ведет немецкую, исключительно немецкую политику! Этих-то слов Адольф Гитлер и ждал.

«О! Вы это называете немецкой политикой, господин Шушниг? Напротив, вы все сделали, чтобы обойти принципы немецкой политики!» – проорал фюрер. И после того как Шушниг неудачно попробовал оправдаться, Гитлер рассвирепел: «Кстати, Австрия никогда не помогала рейху. Ее история состоит из бесконечного ряда предательств».

У Шушнига вдруг вспотели ладони, и какой огромной показалась ему комната! А ведь обстановка выглядела спокойной: на креслах с вульгарной обивкой лежали слишком мягкие подушки, стены были обшиты деревом, на абажуре болтались маленькие уютные помпоны. А Шушниг словно сидел на замерзшей траве, под высоким зимним небом, напротив гор. Окно расширилось, выросло до невероятных размеров. Гитлер смотрел бледными глазами. Шушниг снова положил ногу на ногу, поправил очки.

Гитлер обращался к Шушнигу «господин», а тот упорно продолжал произносить слово «канцлер»; Гитлер послал Шушнига к черту, а тот, чтобы оправдаться, сказал, будто ведет немецкую политику; и вот Гитлер оскорбляет Австрию, кричит, что участие Австрии в делах Германии равно нулю. А терпимый, великодушный Шушниг, вместо того чтобы встать и уйти, пытается вспомнить, подобно послушному ученику, пример значительного вклада Австрии в ход мировых событий. В смятении он лихорадочно роется в карманах вековой истории. Но память пуста, мир пуст, Австрия пуста. Фюрер не сводит с Шушнига глаз. Какой же пример приходит в голову отчаявшемуся человеку? Бетховен. Старый добрый вспыльчивый глухой Людвиг ван Бетховен, республиканец, потерявший надежду одиночка. Именно Бетховена, смуглого сына алкоголика, извлек из закоулков своей памяти Курт фон Шушниг, австрийский канцлер, маленький боязливый аристократ, расист. Бетховен показался ему белым флагом. Бедный Шушниг. Он решил противопоставить безумию Девятую симфонию, военной агрессии – «Апассионату», и все в попытках доказать, что Австрия сыграла свою роль в мировой истории.

«Бетховен не австриец, – неожиданно возражает Гитлер, – он немец». И это правда. Шушниг совсем забыл. Бетховен немец, спору нет. Он родился в Бонне. А Бонн, как ни подступайся, как ни анализируй исторические события, как ни зарывайся в политику, никогда не был австрийским городом. Бонн – такая же Австрия, как Париж! С тем же успехом можно было бы назвать Бетховена румыном или даже украинцем, хорватом, на худой конец марсельцем – Марсель от Германии не дальше Вены.

Конец ознакомительного фрагмента.