Повести

Иван сидел на земле и смотрел на угасавший костер.

Тихо было в лесу. Только коровы жевали, вздыхали грустно, да вскрикивала незнакомая птица. Тихо. Как будто и не было ни войны, ни фронта, который, как говорили, где-то совсем рядом.

Сладко похрапывая, спал напарник Ивана Афанасий. Иногда ворочался, хрустел валежником, затем притихал и снова начинал сопеть.

Ивану было грустно. Может быть, темнота так действовала на него, ночь, а может быть, эти гаснувшие угли.

Он вспоминал деревню, дом. Жену Наталью, девчонок, всех четырех. Они остались там… И что теперь с ними, живы ли? И как она одна с четырьмя-то, не шутки… Дуреха ведь…

Иван был костляв и высок. В детстве его помял бык, поломал ребра, выколол глаз, задавил до полусмерти. Вся деревня попрощалась с Иваном, бабы повыли над ним. А Иван выжил.

С той поры Иван был кособок, ходил, припадая на правую ногу и нескладно размахивая длинными руками.

Кто-то назвал его Ребровым, да так это прозвище и осталось за Иваном.

Характером Иван был резок, любил выпить. В праздники, с утра торжественный и приодетый, ходил по деревне, чинно поздравлял всех, а к вечеру не выдерживала душа — напивался, начинал буянить, ломал заборы, матерился и рвал на себе рубаху.

— Ходи, Ребринка! Гуля-я-й!

Выгонял из дома Наталью и ребятишек.

— Анцибла! — страшно и непонятно кричала ему Наталья. — Анцибла одноглазая!

И тогда приходил его брат, Василий, мужик солидный и молчаливый. Иван, сирота от рождения, называл его батей.

Василий только качал головой, кряхтел и грозил Ивану:

— Я тебе!

Ребров тыкался ему в грудь мокрой бороденкой, обнимал и горько, навзрыд плакал.

— Батька! Прости меня, батька! Трудна-а-а мне, батька! Ты ж один только знаешь, как мне трудно. Переломанный я весь, уродованный! Но я — Ребринка, все выживу!

— Непутевый ты, Ванька, — говорил Василий и гладил его по костлявой спине.

— Непутевый! — выл Иван. — А за что так меня, батька? За что жизнь меня так? Других ласкает, а мне все в морду да в морду. За что так? Я ее спрашиваю — за что? Не отвечает!

Василий вел Ивана к колодцу, умывал и укладывал спать. Иван засыпал сразу же, но и во сне всхлипывал, морщился и скрипел зубами.

Озорничая, приходили к нему мальчишки, звали: «Дядя Ваня, пойдем плясать!» Иван не отвечал. А если говорили: «Пойдем водку пить», Иван, не открывая глаз, тужился, пытался подняться, да не мог.

— Ну и Ребров! — удивлялись мужики. — Все ему нипочем! В коллективизацию подкулачниками два раза до кровохарканья был забит. Потом, как сторожем работал, прострелил его Минька Салин навылет. А он — хоть бы хны! Вот живуч, ребрастый!

Когда началась война и мужики один за другим пошли на фронт, всех провожал Ребров. Сам он был «списан подчистую». Тогда впервые загрустил Иван. Пил на проводах, как никогда в жизни, и плакал. Но скоро пришлось и ему уходить. Как-то председатель колхоза позвал к себе Ивана и сказал, не глядя в лицо:

— Справляйся, Иван, да двигай. Придется гнать скот на восток.

Утром по туману вместе с напарником Афанасием ушел Иван из деревни.

Прощаясь, завыла Наталья горько, по-деревенски, по-бабьи, на всю округу:

— Охти, родименький, на кого ж ты меня покидаешь? Ох, лихо мне!

— Перестань! — прикрикнул на нее Иван. — Что вопишь-то!

— Ох, Ванюшка, может, в последний раз вижу!

— Ни хрена со мной не будет! За коровьим хвостом в тыл иду, а ты вопишь! Вон девок береги…

А где теперь тыл? Два дня, как на большаке приостановилось движение. У станции Дно стреляли. Иван согнал стадо с дороги в лес, пережидал, пока что-нибудь да выяснится. По нескольку раз в день ходил в ближнюю деревню узнавать, что делается на дороге. Слушал радио и рысцой бежал обратно, боялся на одного Афанасия оставить стадо, — тот был ленив и беспечен. Ему все равно!

Несколько дней назад в большой деревне на перекрестке прямо на стадо выскочил из-за поворота танк. Перепуганные коровы, давя одна другую, рванулись в сторону, свалили забор и понеслись по огороду, топча грядки. Из соседней избы выбежал маленький чернявый мужичонка, вырвал кол из забора и наотмашь хрястнул одной из коров по спине.

— Ты что делаешь? — крикнул Иван и поймал мужичка за грудки.

— Пусти!

— Ты животную портишь!

Иван изловчился и дал мужику разок между глаз; но тут прибежала мужикова родня, и, по правде сказать, крепко наломали Ивану. Но стадо в порядке!

Эх, мать честная! Только палец вот вывихнули да ухо треснуло. Один вцепился да зачем-то все крутил, собака. А так ничего, терпимо!

Афанасий, конечно, спрятался, тому обошлось…

К утру Иван задремал.

Приснилось ему произошедшее много лет назад. Сидит он у колхозного амбара с ружьем на коленях. Ночь осенняя. Ветер раскачивает деревья, шуршит соломой. И вдруг — бах! — чем-то тяжелым по голове… Видит Иван — Минька Салин. Известный в районе вор, подкулачник.

«Эх, живодерье отродье! Не выйдет! Ух!»

Рванулся всем телом, вскочил на ноги. Бах!.. Из его же ружья…

Иван проснулся и, приподнявшись, прислушался. Был выстрел или не было? Только приснилось? Коровы зашевелились, тревожно смотрели все в сторону, Афанасий тоже поднялся.

Рассветало. По лесу еще было сумеречно, а небо над головой синело, как вода в полевом колодце.

— Вроде стрельнули? — спросил Иван.

— Стрельнули. Где-то близко.

Иван обошел стадо, осмотрел.