Чтение онлайн

Принесла их вечером из местечка — черненькие, блестящие, с красными подошвами. И каблуки и ранты блестят — смолой натерты! Правда, неладно вышло: сапоги были сцеплены друг с другом дратвой и, заторопившись, Даник не дратву разорвал, а прорвал в одном голенище дырочку. Маминого подзатыльника Сивый на этот раз и не почувствовал, но всю ночь не давали ему уснуть новые сапоги.

Они висели — живое искушение — на жерди у полатей, где мальчик спал, и, если б только не дырочка в голенище, как славно было бы думать о том, что он уже вырос большой, что скоро-скоро, через три дня, он пойдет в первый класс…

Школа стояла в стороне от деревни, на пригорке. Сама старая, она и окружена была старыми березами, защищавшими ее от зимних ветров. Манили Даника и эти высокие березы, и красивые дорожки вокруг школы. Не раз глядел он весной, как ребята, которые уже учатся, чистили дорожки от травы, посыпали их гравием и обсаживали ирисами. А внутрь, туда, где учатся, так ему до сих пор пробраться и не удалось.

Учитель, которого в деревне звали пан Цаба, Данику не очень-то нравился.

Как-то летом они, пастушки, встретили его на выгоне. Он шел с речки с тремя удочками, жбанком и сумкой за плечами. Школьники, а за ними и малыши сняли шапчонки и, перебивая друг друга, загомонили, как гуси: «День добрый! День добрый!» Даже спросили, скоро ли в школу.

— Еще через три недели, а тогда в четверг, — сказал учитель по-польски.

Потом пан Цаба взглянул на Даника и спросил по-белорусски:

— А это чей такой Иванка, а?

— Он не Иванка, он Даник, — ответили старшие ребята. — Он Зосин, а фамилия ихняя Малец. У него одна мать, он сирота.

— Так ты, значит, пан Данила Малец, — засмеялся учитель. — Ты тоже придешь учиться? Ходзь ту, не буй се [1] . — Он взял мальчика за плечо, притянул поближе. — И какой же ты, пане Малец, сивый, замурзанный, обросший!

Пастушки смеялись. Так появилась и еще одна дразнилка! «Пан Данила Малец, отморозил палец». А Данику было совсем не смешно.

— Ну, так хочешь учиться?

Надо ответить учителю, да и в школу хочется, и мальчик через силу выдавши:

— Ыгы.

— Не «ыгы», а «хочу». А рыбу ты удишь?

— Хочу.

Мальчишки опять смеялись. А чего? Ведь правда же, хочется с удочкой на речку, да речка далеко, за выгоном, на лугу, и не всегда, когда хочешь, можно туда пойти.

В руке у пана Цабы покачивался желтый жбанок, подвязанный за шейку веревочкой. Сивый заглянул в него раз, другой и, ничего не увидев, спросил:

— Там что?

— Рыба, — ответил учитель. — Не повезло мне сегодня, пане Данила Малец, одного только окунька поймал.

— А почему ж сумка полная?

— Сумка? Там тоже рыба.

— Вы ж говорите — только одну поймали.

— Ну одну. А эту купил.

— Где купили?

— Где? В склепе, ктуры называ се Немэн [2] . Ха-ха-ха! Нет, всю поймал, пане Малец, да одну только живую несу.

— А зачем вы врете?

— А ты что, никогда не врешь?

— Ыгы.

— Вишь ты — «ыгы». Ну что ж, пане Малец, я тебе за это книжку дам, когда придешь в школу. С картинками.

На прощанье ребята опять сняли шапчонки и, перекрикивая друг друга, загалдели: «До видзэня! До видзэня!» А Даник стоял растерянный, не зная, верить или не верить. И почему-то было ему обидно…

Сейчас он вспоминает об этой встрече и опять думает: верить пану или нет?..

А сапоги — черные, блестящие сапожки — висят на жердке над самой головой, и, глядя на них, никак не уснешь…

Через три дня — в школу! А потом начнутся холода и можно будет обуть сапоги! А может, мама и в первый день позволит?..

Пан Цаба не обманул, — когда Даник пришел в школу, он дал ему книжку с картинками и так смешно назвал ее — «элемэнтаж» [3] .

Буквы дались мальчику легко. Только две из них доставили ему, как и другим новичкам, много хлопот. Какие-то «а с хвостиком», и «э с хвостиком»; первое надо произносить не то как «а», не то как «он», а второе — не то «э», не то «эн»… Так муштровал их учитель. Но выговаривать это удавалось только ему одному. Ребята вскоре решили, что тут весь фокус в носе — какой у кого нос. У пана Цабы нос был длинный, красный и гундосил как-то совсем особенно. А у них это так гладко не выходило — ни «он», ни «эн».

Потом начали складывать из букв слова: «ма-ма», «А-не-ля»… Мама — то же, что и по-нашему, Анеля — это имя девочки. Такой девочки во всей Голынке ни одной не было, и потому Даник назвал Анелей их пеструю, очень уж забавную телушку.

Как-то зимой, придя из школы, Даник взялся за уроки — сразу же, как он всегда делал с тех пор, как перестал пасти. Мамы не было дома. Он сам достал из печки щи, с полки — хлеб, поел, прибрал со стола и раскрыл «элемэнтаж». Начал читать стишок, который надо было выучить наизусть. В стишке польский мальчик Янэк выхвалялся перед мамой, что наловит много рыбы. А потом:

На этой «храпкэн» Сивый и засел. Что за «храпка» такая? Думал, думал — ничего не придумал. Вспоминал, вспоминал… Нет, учитель не говорил им об этом ни слова. У мамы не спросишь: она ушла куделю прясть. А впрочем, у нее, сколько ни спрашивай, один ответ: «А бог его знает! Отвяжись. Что я тебе — учителька? Бабуля твоя, покойница, служанкой у пана была — та бы тебе объяснила!»

Вдруг Даник вспомнил, к кому сегодня мать пошла с куделью, и ему сразу все стало ясно. Ну конечно, пока еще не стало, но скоро станет — стоит ему только пойти туда, к Кужелевичам, и показать эту «храпкэн» своему другу Миколе.

Микола — друг Даника? Взрослый дружит с таким малышом? Ну и что ж тут такого? Подружились они… кто его знает когда — то ли прошлой весной, когда Микола защитил его от солтысенка, то ли тогда, когда Даник помог Миколе.

Месяца три назад, осенью, мальчик бежал с выгона домой. Иван Терешко, с которым они «в черед» ходили в школу, пришел с первой смены и отпустил Даника на вторую. Сивый торопился, припустил рысцой, а тут с дороги, что за огородами, кто-то его окликнул: