Потерянный Когай
Шрифт:
«Как странно, – думал Хиромацу, тяжело слезая с коня и держась за больную поясницу, – как странно, всегда такая чувствительная к любой мелочи Фудзико вот уже скоро пять лет воспитывает своего собственного сына и не догадывается об этом. Вот и верь после этого в женскую проницательность».
Выбежавшие на встречу деду внуки остановились в двух шагах от него и, как по команде, опустились на колени, ткнувшись лобиками в землю. Старший, Минору, изящно и чинно, как взрослый, его сестренки – трехлетняя Гендзико повторила движение брата, двухлетняя Марико запуталась было в роскошном красном кимоно и чуть не ткнулась носом в землю, но ее вовремя поймала нянька и помогла проделать поклон. Хиромацу опустился на колени перед своей семьей, вернув поклон. После чего вся троица облепила старика со всех сторон, обнимая его и щебеча каждый о своем.
Вышедшая вместе со всеми госпожа Фудзико также приветствовала деда: ее движения были величавы и медлительны. Ей не разрешалось вставать на колени и отбивать традиционный поклон, по причине огромного живота. Доктор подозревал тройню, и госпоже Фудзико не следовало делать резких движений или волноваться. За ней шла нянька с младшим ребенком, которого Хиромацу поцеловал в лобик.
«Странная получилась жизнь», – рассуждал Хиромацу, глядя на своего зятя, высокого и золотоволосого самурая и хатамото. Возможно, это и не так плохо, что погиб Бунтаро, казнивший собственную мать – единственную и, как считал Хиромацу, последнюю отраду своей жизни. Считал тогда. Хиромацу провел рукой по своей тщательно выбритой голове и в непонятном порыве обнял всех троих внуков сразу, сгребя их здоровенными и все еще полными силы ручищами. Вдруг он понял, что больше всего на свете любит этих малышей, Фудзико и даже может терпеть Золотого Варвара, если он не станет есть при нем мясо.
Взглянув на небо, он простил наконец своего сына Бунтаро, убившего любовь отца. Простил его жену Марико, принесшую в дом стыд. Простил своего друга Токугаву, по приказу которого он лишил жизни стольких человек… простил и отпустил.
Крадучись, чтобы не заметил тесть, Ал уложил в мешок завернутую в несколько слоев дорогой бумаги тушку зайца и, привесив ее к седлу, на ходу, чтобы не привлекать внимание запахом жаркого, попрощался с тестем. На груди Ала красовался медальон со змеей, кусающей свой хвост.