Последний Легат
Шрифт:
— Я его!..
— Стоять!! — Эхо крика спугивает птиц с дерева.
— Но… — Галлий останавливается. Растерянно смотрит на командира. «Как же так?» — написано у него на роже.
— Ты первый начал, — говорит Марк. — Так что все честно. Что до остального… — Декурион поворачивается к варвару: — Что там у тебя?
Проводник делает невинное лицо.
— Где, господин?
— Покажи мне, — говорит Марк, кладет ладонь на рукоять спаты. — Иначе…
Угроза заставляет проводника вздрогнуть. Он смотрит на Марка в упор — глаза ярко-голубые, жесткие, как конская упряжь. Декурион ждет. Ладонь на рукояти меча. Всадники тоже ждут.
— Смотри, — уступает варвар наконец. Усмехается, разжимает ладонь…
Марк смотрит. Потом говорит:
— Твою мать. Придурок совсем. Мы же тебя чуть…
Всадники хохочут. Тиуториг усмехается. На единственной ладони варвара лежит горстка малины. «Твою же мать, — думает Марк снова, — любитель ягод».
Варвар подносит ладонь ко рту и собирает ягоды губами. Подмигивает декуриону. На губах у него красные потеки.
— Куда ведет эта тропа?
— В деревню, — отвечает проводник, словно это само собой разумеется.
— Куда?
— Декурион!
Марк открывает глаза, едва не стонет от разочарования. Он уже забрался на жеребца — в седле уютно и спокойно, как дома. Сомик вздрагивает и переступает. Сейчас бы в лагерь, думает Марк, отоспаться как следует… Какое там, разве эти дадут?
— Нашли? — Он поворачивается к всаднику.
Пулион чешет затылок. Лицо растерянное.
— Ну… как сказать. Там дальше по тропе хрень какая-то, командир… то есть там действительно деревня гемов. Этот, последний, туда и бежал. Но какая-то она странная…
— То есть?
— Э-э… — У всадника вдруг не хватает слов. — Ну… ты лучше сам посмотри.
Марк сплевывает — желтым и горьким. Проклятый шлем давит на виски. Как я устал. Лечь бы сейчас на траву и закрыть глаза…
— Показывай. — Декурион толкает Сомика пятками.
Конь фыркает презрительно и идет высокомерным, обиженным шагом, высоко поднимая колени. Выражает недовольство. А мог бы и укусить — у жеребца характер.
«Как вы меня задрали со своими характерами, — думает Марк, — одно слово: за-дра-ли».
На первый взгляд кажется, что здесь все хорошо, только очень тихо. Слишком тихо. Марк оглядывается. Даже птиц не слыхать.
Неровный, сбитый ногами мох. Декурион на мгновение свешивается с седла, смотрит — так и есть. Отпечаток подошвы с гвоздями. Здесь явно прошлись солдатские калиги. Легионеры. Что «мулы» делают в лесу? Мало им убитых водовозов?
След подковы. Еще один. Как интересно.
Он выпрямляется. Сомик тянется губами к веточке, декурион дергает повод. Не сейчас. Трогает бока жеребца пятками.
Обычно деревни гемов по форме напоминают круг. В центре — длинный дом, там живет глава семьи с домочадцами, в другой половине — коровник. Вокруг дома построены маленькие дома — амбары, мастерские, загоны для скота, иногда кузня.
Эта затерянная в лесу деревня мало отличается. Дом — довольно большой, на толстых сваях. Землянки вокруг. И всего один амбар — тоже на сваях, высоко, чтобы звери не добрались до припасов.
Пространство вокруг большого дома расчищено, трава примята копытами. Коровы, понятно. Чвирк! Марк поднимает голову. На крыше амбара — коричневые с серым пятнышки. Воробьи. Их много. Чвирк-чвирк. Чвирк-чвирк. А вот и птицы…
Всадники едут по деревне молча. Только проводник напевает под нос. Сейчас это раздражает. И еще этот звук…
Возвращается Галлий.
— Марк, там… — Всадник мнется, потом говорит: — Ты… в общем, ты должен это видеть.
Судя по лицу всадника, видеть этого не стоит.
Тела «мулов» сложены за длинным домом. Изрубленные, изуродованные. Тошнотворная вонь крови. Целый рой мух вьется над убитыми. Жужжание. «Вот откуда звук, который я слышал», — понимает Марк. От нахлынувшей слабости подкашиваются ноги. Декурион превозмогает себя, идет. Между лопаток катятся холодные капли.
— Это все? — спрашивает он.
Тел около двух десятков. Много. Очень много.
— Вот так как-то, — говорит Галлий невпопад.
Воздух застревает где-то внизу, под ребрами, с сипением выходит из горла. С тех пор как Марк заразился в походе Тиберия, ему нет покоя. Болотная лихорадка постоянно возвращается. Легионный медик посоветовал пить барсучий жир. Можно — собачий, добавил он тогда. Отлично. Просто отлично.
В скором будущем он будет выглядеть как скелет — бледный, худой, страшный.
Но сейчас Марка тошнит не от слабости, а от увиденного. Здесь была бойня. Это тебе не два мертвых лесоруба — тут почти два десятка «мулов».
На брови молодого паренька — с лицом таким юным и чистым, словно его только вчера записали в тироны, новобранцы, — сидит муха. В открытых глазах мертвеца мелькает движение ее лапок.
Говорят, в глазах убитого можно увидеть лицо убийцы.
Марк приседает на корточки. Проклятая муха перелетает чуть дальше, садится парнишке в уголок глаза. Лапки двигаются… Марк едва сдерживает тошноту.
Декурион машет ладонью, сгоняя ее. Наклоняется.
«Если бы мертвые могли говорить», — думает Марк.
Когда римлянин при смерти, к нему приходят родные. И самый близкий из них, старший сын, будущий глава семьи, наклоняется к умирающему, чтобы принять в себя последний выдох. Так продолжается род.
Этот пацан умер на чужбине, далеко от родной Италии. Или Греции? Кто его знает. На бледном, как пергамент, лбу, запеклась в бордово-черной крови темная прядь.
И никто не принял его последний вздох.