Попс
Шрифт:
— Группа называется «Minor Threat». Они распались лет двадцать назад. Это — старая запись. Как тебе?
— Супер.
— Отлично.
Джей заводит машину.
Я и Джей лежим на полу в нашей комнате, докуриваем косяк. К потолку прилеплен постер «Rock Against Bush» — «Рок против Буша». На нем идиот-президент зажимает уши.
— …Революция случится обязательно, — говорит Джей. — Может быть, даже сначала в России. Потому что у вас это было однажды и потому что у вас сейчас самый дикий, самый ублюдочный капитализм…
Я вырубаюсь.
Дождь. К стеклу прилипают зеленые листья. За Каширкой — деревянные будки строй-рынка и серые коробки домов. По шоссе, одна за другой, едут две фуры «Лиггет-Дукат». С автозаправки выезжает черная «Волга».
Я втыкаю шнур в музыкальный центр, другой конец — в гитару «Fender». Джей выполнил обещание и купил мне ее в «пон-шопе» — комиссионке — за две сотни баксов. Я и не пытался за нее заплатить: у меня оставалось долларов десять.
Настраиваю вторую струну, прижимая ее на пятом ладу. Настраивать научил меня Ант, а заодно показал десяток аккордов. Это было лет пять назад. Я приходил к Анту и бренчал на его гитаре — покрашенной в черной цвет и облепленной картинками. Ант много лет пишет стихи и песни, но никому не показывает и не играет. Он говорит, что все делает для себя, и не хер лезть в душу поэту.
Мы учились с ним в одном классе, потом Ант поступил в иняз, вылетел после сессии, через год поступил в педуниверситет, но и оттуда ушел почти сразу. Сейчас он нигде не работает и не учится, от армии отмазали родители. Знакомые говорили, что Ант «торчит», но правда это или нет, я не знаю. В последний год я с ним виделся редко.
Я смотрю на свое отражение в зеркале «шкафа-купе»: чувак бренчит на гитаре, можно подумать, что что-то умеет. Но это всего два аккорда — «е-эм»-«дэ-эм», — остальных я не помню.
Звонок в дверь. Вернулась с работы мама. Я снимаю гитару, прислоняю к дивану, иду открывать.
Я и Настя сидим в «Баскин-Робинсе» на Белорусской. За соседним столом — семья: мать, отец и ребенок. Ребенку лет пять, щеки вымазаны шоколадным мороженым.
Настя не спеша ест свои три шарика — манго, шоколад и кофе. У меня — апельсин, ананас и йогурт.
— Ты изменился, — говорит Настя. — Но я пока не поняла, в чем конкретно. Позавчера, когда ты только приехал, я ничего особого не заметила. Может, потому что соскучилась… А ты скучал по мне там, на стажировке?
— Да, скучал. Я уже говорил тебе.
— А как тебе американские девушки? Что, ни одна не понравилась?
— Я с ними почти не общался. Там все сами по себе. Американцы тусуются со своими, китайцы — со своими, русские — тоже. Но русских вообще там не любят.
— За что? Из-за глобальной политики?
— Нет, не из-за этого. Мне Джей говорил — сосед по комнате, — что русские больше всех мухлюют, списывают на экзаменах. А там у них это не принято, их с детства учили, что нельзя мухлевать. А потом приезжают всякие русские… Кстати, они зовут русскими всех, кто из бывшего СССР.
— Хочешь попробовать мое мороженое?
— Хочу. — Я всаживаю ложку в подтаявший шоколадный шарик.
— Саш, а зачем тебе это нужно — музыкой заниматься? Тебе это правда интересно?
— Конечно, интересно. Иначе я бы не стал. А что тебя удивляет?
— Не знаю, просто странно как-то. Никогда ни о чем таком не думал, учился хорошо, на стажировку в Штаты попал. А сейчас вдруг — панк-рок. Это же музыка для идиотов, для всяких малолетних хулиганов. Разве нет?
— Не только для них. Для тех, у кого свое мнение, для тех, кто не хочет быть, как все.
— Короче, для лузеров.
— Никакие они не лузеры, а самые нормальные люди.
— Не нормальные, а идиоты. Я двух таких знала — учились со мной до девятого класса. Ходили в кофтах «Пурген», на уроках с учителями ругались — показывали, как им на все наплевать, какие они крутые. Ну и что, в конце концов? Выкинули их после девятого, и пошли они в ПТУ. Где они сейчас — не знаю и знать не хочу.
— Ты по двум каким-то придуркам делаешь вывод обо всех панках. Может, они никакие не панки, а обычные гопники. Ладно, давай сменим тему.
— Давай.
Семья за соседним столом встает и выходит. Я смотрю в окно. Они садятся в сиреневую «тойоту». Машина уезжает.
Настя спрашивает:
— Что на каникулах будешь делать?
— Не знаю еще. Учиться играть на гитаре.
— Да, важное занятие. Но это, знаешь, твое дело. На вкус и цвет товарищей нет, как говорится… И вообще, столько не виделись… Давай, не будем ссориться.
— Давай не будем.
— Ладно, я доедаю — и можем поехать ко мне. Родителей дома не будет: уехали на день рождения к другу семьи. С ночевкой, на дачу. Я тоже могла бы поехать, но, видишь…
У Жоры — длинные грязные волосы, поредевшие на макушке. Он — в красных спортивных штанах и белой майке «Deep Purple» — сидит на диване с мексиканским «Fender’ом». Я со своим корейским — на табуретке напротив.
— Сколько лет тебе, говоришь? Двадцать два?
— Двадцать один. Двадцать два будет осенью.
— Неважно. Еще не старик. Я тебе, Алекс, скажу одну важную вещь. Ничего, если я буду звать тебя Алекс? Ты не возражаешь? Ну так вот, впереди у тебя десять лет упорных занятий, после чего ты сможешь стать гитаристом. В смысле, профессионалом. А то сейчас любой называет себя музыкантом, даже тот, кто играть не умеет, только на кнопки жмет.
— Мне это не надо. В смысле, профессионалом. Мне нужен минимум, чтобы собрать состав. В панк-роке техника — не главное.
— А что там главное?
— Идеология. Ну, и энергетика тоже.
— Энергетика невозможна без драйва. А драйв — без умения играть.
— Я не говорю, что вообще не надо уметь. Но…
— Ладно, я тебя понял. Не тормози, парень, сникерсни.
Жора улыбается. В верхней челюсти у него не хватает зуба.
— Ладно, приступим, не будем тратить твои денежки на разговоры. Покажу тебе гамму ля-минор. Это — универсальнейшая гамма, сгодится и для панк-рока, и для всего вообще…