Подземелье

Шел второй месяц работы Бойда на шахте Хобарт в Айрон-сити, когда его поставили в ночную смену. А это значило, что он отправится под землю, туда, где добывают руду. Больше не придется мести мусор, быть мальчиком на побегушках, водить грузовик, до боли в спине горбатиться на загрузке породы. Может, это значило, что он прошел посвящение, а может, им просто не хватало рабочей силы. В любом случае, он был рад. Потому что дело как раз в том, чтобы спускаться в туннели. Он слышал, что там холодно, сыро и жутко, но если хочешь попасть в Союз, другого пути нет.

А как будущий отец, он очень этого хотел.

Руссо, заведующий шахтой, сказал ему об этом прямо в лицо, что было в его стиле. Днем ранее, в конце смены Руссо зажал Бойда в углу, словно похотливый самец доступную сучку.

— Эй, Бойд, — сказал он, — как тебе здесь? Думаешь задержаться или просто коротаешь время?

Бойд выложил ему все на чистоту.

— Я остаюсь. Мой отец работал на шахтах, и мой дед тоже. Я такой же, как они. У меня это в крови.

Какое-то время Руссо переваривал услышанное, молча кивая. Это был здоровенный парень со стрижкой «ежиком» и черными, как уголь глазами. Такому не захочешь перечить или вешать лапшу на уши, но в то же время, и слабину показывать нельзя. Такому надо смотреть прямо в глаза. Ему это нравится. Другое он не уважает.

— Так… ты, значит, не прискачешь ко мне, верно? Не захнычешь, как девочка в первый день месячных, и не прибежишь, если внизу станет тяжко?

— Нет, сэр.

— Потому что я это не приемлю. Мне нужно выполнять норму, и если облажаешься, клянусь богом, ты у меня не вылезешь из штрека, и женушку свою больше никогда не увидишь.

Так вот что значил последний месяц.

Когда они тебя брали в Хобарт, а при нынешнем уровне безработицы они были очень придирчивы, тебе устраивали испытание на прочность. Давали любую грязную, дерьмовую, непосильную работу, которую только могли найти. Так они тебя проверяли. Смотрели, подходишь ли ты им, насколько вынослив. Смотрели, не станешь ли ныть, не сломаешься ли. Бойд выдержал испытание. И ни разу не облажался.

Руссо продолжал кивать, изо рта у него пахло колбасой. — Хорошо. Завтра пойдешь в ночную смену. Не подведи меня.

Вот так это и случилось.

Бойд понял, что ему повезло. С ним нанимали еще с десяток парней, но выбрали только его. Словно это была его судьба. И то, что случилось потом, должно было случиться.

В свою первую ночь работы в сокращенной бригаде Бойд появился на двадцать минут раньше, неся в руке бидон с обедом. Он припарковал свой ржавый «Бонневиль» на стоянке, вытащил сигарету и посмотрел на здания и лачуги, которыми были усеяны возвышающиеся над ним холмы. Смутные контуры надшахтных копров, буровых вышек, и подъемников были подсвечены мигающими огоньками, так чтобы низко пролетающие самолеты не задели их. Некоторые поднимались на пятьсот-шестьсот футов в высоту, на фоне ночного неба их железные и стальные каркасы напоминали скелеты динозавров.

Выглянувшие звезды мигали ему, словно подавая какой-то знак.

Чушь, конечно, поэтому он проскользнул в «сушилку», где рудокопы меняли повседневную одежду на рабочую рвань и где принимали душ в конце смены. Там никого не было. Бойд стоял перед рядами побитых зеленых шкафчиков и деревянных скамеек. Цементный пол был в розовых пятнах от рудной пыли. Каждый день его поливали из шланга, но рудная пыль — въедливая штука. Бойд почувствовал царящую в помещении тишину, в лучах флуоресцентных ламп висели частички пыли. Днем это место кипело жизнью — парни смеялись, шутили, ругались, болтали о футболе и хоккее, бросались мокрыми полотенцами.

Но только не ночью.

Тишина была густой и какой-то противоестественной.

Как в морге. Лишь тиканье часов напоминало о течении времени. Бойда даже передернуло. Он был не из тех чудаков, которые верят в дурные предчувствия и подобную хрень, но в тот момент ему стало как-то не по себе. Словно электрические разряды забегали по телу. В животе появилось забавное ощущение, будто кто-то там пытается свернуться калачиком и закрыться с головой. Наверное, так иногда себя чувствуют люди, — подумал Бойд, — зная о нависшей катастрофе. Когда из-за дурного предчувствия пассажиры самолета отказываются лететь, или когда моряки или рыбаки не садятся в лодку, зная, что она обречена, и этот выход в море станет для них последним.

Нет, у Бойда никогда не было подобных ощущений, но что-тоон все же почувствовал. И что бы то ни было, оно крепко укоренилось в нем. У него возникло безумное желание развернуться и бежать со всех ног.

Конечно же, он этого не сделал.

Он только и думал о Линде, которая ждала его дома. Она была на восьмом месяце. Он знал, что станет отцом, и эта мысль придавала ему решимости. Предчувствия предчувствиями, а семью нужно кормить.

Тут в «сушилку» потянулись другие горняки, матерясь и подкалывая друг друга. Бойд расслабился. Это просто нервы. Все будет хорошо, — продолжал говорить он сам себе.

Знакомые шахтеры приветствовали его, другие мерили взглядом, либо вовсе не обращали на него внимания. Нацепив снаряжение, Бойд встал рядом с ними и стал слушать, как они сплетничают и гнобят друг друга. Наконец появился тощий, жилистый парень, с грубым и морщинистым как сосновая кора лицом.

— Ты Бойд? — спросил он.

— Ага.

— Тогда ты со мной, печенька. Меня зовут Маки. В «дыру» спускаешься впервые?

— Ага.

— Понятно. Мне всегда достаются такие, как ты. Руссо, наверно, думает, что я какой-то гребаный бойскаут.

Пара шахтеров расхохотались. Похоже, их очень развеселил тот факт, что на Маки повесили «салагу». Бойд просто стоял с невозмутимым видом. Да, он был «салагой». Сейчас, по крайней мере.

Маки покачал головой. — Что ж, будем надеяться на лучшее, Бойд. Очень хочу, чтобы ты никого из нас не угробил.

— Правильно, Маки, — сказал один из рудокопов. — Складывай хотелки в одну руку, дерьмо — в другую. Посмотрим, какая наполнится быстрее.

Тут расхохотались все.

Все, кроме Бойда. Потому что его нехорошее предчувствие только усилилось.

Десять минут спустя ночная бригада запрыгнула в трамвай и отправилась к «Яме». «Трамвай» — слишком громкое название для электрической вагонетки с покрытыми рудной пылью тележками, но именно так ее называли. Поездка заняла минут пять, и из ночной тьмы выступила «Яма». Она была освещена как футбольное поле во время пятничной игры — открытая яма примерно 300 акров в ширину и свыше 900 футов в глубину, огромная каверна, вырубаемая слой за слоем в течение последних шестидесяти дет.