Чтение онлайн

— Мне кажется, ты слишком часто ссоришься с Мэриэн.

— Возможно. Возможно, это просто часть наших отношений. Знаешь, мне надо домой, я промок, на мне сухой нитки нет. — Он пнул ногой дверь, которую никогда не трудился запирать, и наполовину вошел, наполовину вкатился в дом.

Так все же при чем здесь моя жена? Пружинная раздвижная дверь с грохотом захлопнулась.

— Потому что он очень чувствительный, вот почему, — сказала Сьюзен.

Мы доедали вчерашний обед — рубленую свинину и картошку, пережаренную с луком и брокколи. Сегодня блюдо было вкуснее, чем вчера, когда оно стало настоящей кулинарной катастрофой недели. Так иногда бывает, когда продолжение оказывается лучше первой книги. Сьюзен прекрасно готовила и не жалела продуктов: никаких Бармесидовых пиров за семейным столом Шапиро. То была такая разительная перемена по сравнению с моим холостяцким недоеданием и вечными сандвичами, что я за первые несколько месяцев семейной жизни прибавил двенадцать фунтов, прежде чем сообразил, что происходит. Я попытался ограничить себя, но было трудно устоять перед соблазном таких вкусных блюд. Сьюзен оставалась тонкой и стройной, думается мне, только за счет своей стальной воли.

Мой пищевой вопрос по ассоциации привел нас к разговору о том, что говорила ей Мэриэн, а говорила она существенно больше, чем рассказал мне Макс. Во всяком случае, эти подробности были более интимного свойства, хотя, вероятно, и Сьюзен что-то скрывала. Иногда мне кажется, что все женщины принадлежат к какому-то огромному международному союзу. Вы можете жениться на них, но никогда не станете членом этого союза.

Я проглотил последний кусок картошки.

— Чувствительный? В каком месте?

— Это совсем не то, о чем ты подумал. Он много целует ее в попу, а иногда ласкает и живот.

— И?..

— Ну, еще он любит спускаться ниже, устроившись между ее пухлых бедер.

Сьюзен посмотрела на меня, и я вскинул брови в притворном удивлении.

— И никаких перчаточных фетишей, никакого сосания пальцев ног?

— Ну нет, не думаю. — Она отодвинула тарелку. — Но есть и еще кое-что: он спросил ее о макияже. Она считает это странным.

— И как же он ее об этом спрашивал?

— О, ну, например, какую основу она использует, как накладывает тушь на ресницы, ну и прочие вещи в таком же роде.

— Может быть, это просто любопытство. — Я понял, что у Макса гораздо больше тайн, чем мне казалось. Это была еще одна. — Ты покажешь мне, как ты пользуешься своей косметикой?

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что. У тебя исчезнут иллюзии.

Первое, что я хотел ей сказать, было: «Господи, да ведь я твой муж», но брак полон невысказанных вещей и потайных мыслей.

— Ну пожалуйста?

— Гм, ну ладно, может быть.

Она ловко, как официантка, убрала тарелки со стола и поставила их в мойку. Открыв кран, она принялась ждать, когда нагреется вода, так как нашему генератору для этого нужно некоторое время. Тихо жужжал кондиционер, и Сьюзен что-то мурлыкала ему в унисон. Я расстегнул ремень, наслаждаясь ощущением сытости. Вечерний свет проникал в окно кухни, и я вдруг, глядя сзади на жену, ощутил прилив любви. В браке бывают моменты, когда возвращается сладость обладания, когда снова начинаешь обожать любимую или любимого, потому что они в это время не подозревают, что ты на них смотришь.

Секс повернулся ко мне своими ягодичными щеками. Когда Сьюзен наклонилась над раковиной и принялась отмывать тарелки, джинсы туго обтянули ее зад, обозначив сладостную складку между ягодицами. На какой-то краткий миг меня посетило желание встать и расцеловать ее в обе половинки. Мне захотелось подойти к ней сзади, обнять ее за талию и, медленно покачиваясь, опускать руки все ниже и ниже. Но минуты шли, а я продолжал все так же сидеть за столом. Сам не знаю, почему я не сдвинулся с места. Может быть, причиной стала инерция после сытного ужина вкупе с этим несколько избыточным чувством. Или меня смутило время, которое потребуется от первых ласк до медленного — рука об руку — ухода в спальню. Или возникший перед глазами образ опередившего меня Макса, который с хищным выражением на ястребином лице уже жадно протягивал руки к соблазнительной плоти.

Вскоре мне представился случай понаблюдать отношения Макса и Мэриэн вблизи; произошло это два воскресенья спустя, на одной из вечеринок у Вернона Ноулза. Жуткая скука посиделок у Вернона могла вызвать приступ болезни — Эд Шемли утверждал, что это молниеносная кататония, за что был навеки вычеркнут из списка гостей. Конечно, для того, чтобы понять, какая причина скрывается за скукой воскресных вечеров Вернона, надо было заодно понять кое-что и в самом Верноне, но я не уверен, что в данном случае понять — значит простить.

Профессор Вернон Ноулз, заслуженный ученый в отставке, на звучной латыни emeritus, был когда-то преподавателем нашей богоспасаемой кафедры английской филологии; в те дни само собой подразумевалось, что профессору этой кафедры полагается быть культурным джентльменом — опять эта деревенская светскость. Он носил титул emeritus как некий почетный знак, хотя Эд Шемли переводил это слово как «заслуг не имеющий». Вернон был неиссякаемым кладезем литературных анекдотов XVIII столетия, коими регулярно погружал в оцепенение и сон студенческую аудиторию: что Босуэлл сказал Джонсону, что Джонсон ему ответил и так далее. К концу срока пребывания в должности Вернона выпихнули наверх — в администраторы, и теперь он стал деканом, рассказывающим литературные анекдоты. Самой страшной его привычкой была привычка читать лекции — она выработалась годами преподавания перед аудиторией. Он не говорил, как все прочие люди, — нет, он вещал, он проповедовал… но что хорошо в соборе, не годится для супермаркета или какого-нибудь иного места, где вам случалось его встретить. Супруга Вернона Айрис несколько лет назад начала прикладываться к рюмке, и, как мне думается, поступила весьма разумно.

В какой-то степени все это было даже трогательно и печально: теперь, когда Ноулз был в отставке, ему просто стало некому читать лекции. Несколько лет назад он начал устраивать свои воскресные вечера только для того, чтобы снова обрести аудиторию. За «Кровавой Мэри» и крекерами с сыром, которые Айрис называла розетками, кворум из семи-восьми человек терпеливо слушал перлы южного неоклассицизма. В конце концов Вернон распоясался до того, что начал неверно цитировать двустишия Александра Попа. Над всем собранием нависло что-то тусклое, — это нечто душило, как тяжелая влажная гардина. Как однажды выразился Т. С. Элиот по поводу садовых вечеров у леди Ротермир, они покажутся интересными, «если вы сумеете как следует сосредоточиться на ужасе происходящего».

В действительности в узкий круг избранных было не так-то легко попасть. Для этого в первую очередь надо было быть благодарным слушателем, быть, кроме того, знатоком погоды и других главных тем южной беседы. Поверхностные знания литературы могли принести пользу, но глубоко знать предмет было неразумно. Наш нынешний специалист по XVIII веку, скрупулезная дама по имени Элейн Добсон, однажды имела неосторожность исправить неточность, допущенную Верноном, процитировавшим Свифта, — в наказание ей пришлось выслушать три неприличных лимерика — Вернону просто необходимо было реабилитироваться.