Чтение онлайн

— Уже уходишь?

— Да. Надо поспеть еще до открытия, не то проторчишь долго в очереди.

Он стал на пороге и теперь был в двух шагах от жены. Она подошла еще ближе, нахмурилась и, помявшись немного, заметила:

— Я думала, у тебя табак весь.

— Да, весь.

— А ведь ты курил?

— Ну и что? Курил, нашел на верстаке окурок и выкурил… Вот, сама посмотри, сколько у меня табаку!

Отец вспылил. И когда он вытаскивал из кармана жестянку, руки у него дрожали. Он открыл ее и протянул жене.

— Вот, смотри, коли тебе надо все самой проверить.

Мать покачала головой и вздохнула:

— Ах, Гастон, Гастон. Такие пустяки, а ты из себя выходишь! Разве я что обидное сказала? Почувствовала, что ты курил, только и всего. Если у тебя есть табак, тем лучше.

— Нет у меня ни крошки, нет. Довольна?

Она уже повернула обратно и пошла, маленькая, какая-то вся сжавшаяся, в темном платье и черной шляпе с обвислыми, закрывавшими шею полями.

Отец остался один, еще не совладав с раздражением, от которого чувствовал горечь во рту, портившую вкус табака.

Оставшись один в сарае, он снова принялся за работу. Собрав лук, положил его в три больших ящика из-под фруктов и отнес на чердак. Далось ему это путешествие нелегко. Каждый раз, отнеся ящик, он останавливался, чтобы отдышаться, и смотрел на сад, такой ржавый в серой дымке. С третьим ящиком он поднялся только до середины лестницы и тут вынужден был остановиться: упершись коленями в перекладину и держась за левый боковой брус, он прислонил к правому брусу ящик, который нес на плече. Под тяжестью ящика отец чуть не съехал вниз. Он почувствовал, что сейчас на него нападет кашель, и с большим трудом преодолел приступ.

— Вот вам… — простонал он. — Тут всего-то двадцать кило. И подумать только, что я подымал наверх мешки с мукой… Тридцать, сорок мешков, один за другим… И куда только деваются силы!

Он ждал, прислушиваясь к биению своего сердца, а перед его закрытыми глазами мелькали огненные мушки. Постояв так сколько-то времени, он почувствовал судорогу в правой руке и пальцах, вцепившихся в ящик, и испугался, что уронит его. Медленно, сберегая силы, он опять полез наверх. На чердаке ему стоило большого труда осторожно поставить ящик на уходивший из-под ног пол. Управившись наконец, отец в изнеможении опустился на большой черный чемодан и снял каскетку. Холодным воздухом сразу обдало его мокрую от пота лысину, и он поспешил обтереть ее носовым платком, а потом вытер изнутри каскетку. И спина тоже взмокла, а руки дрожали. Отец понял: вспотел он не столько от усилий, сколько от страха, что упадет. Тонкие губы его растянулись в сердитой усмешке, обнажившей беззубые десны и исказившей лицо. Седые усы, пожелтевшие от табака, на какой-то миг опустились к острому подбородку, поросшему седой щетиной. Двух метров от земли не будет, а он боялся упасть. И подумать только, что прежде, отбывая воинскую повинность в Жуанвиле, он легко перелетал с одной трапеции на другую в гимнастическом зале, где пол был покрыт всего-навсего тонким слоем опилок. В глазах опять потемнело, но на этот раз не от усталости и не от страха. Он сделал глубокий вдох, как в ту пору, когда нырял с мостков в ледяную воду реки, и сразу встал. Колено хрустнуло, будто сухая ветка.

Проклятый костяк, но надо с ним совладать!

Он вроде норовистого коня: надо уметь показать ему кнут! Все время его подстегивать, заставить позабыть тяжелую поклажу! Отец нагнулся и взял из ящика крупную луковицу. Корявым большим пальцем счистил полусухую рыжую шелуху. Четыре слоя — значит, жди суровой зимы и, вероятно, более ранней, чем хотелось бы. Эта примета снова напомнила ему о дровах. Нужно будет распилить и наколоть их не откладывая: если не успеют совсем высохнуть, то хоть немного подсохнут.

До войны он пользовался механической пилой, но теперь она была доступна только тем, кому удавалось раздобыть горючее. Значит, придется все пилить вручную. Но нельзя забывать и об огороде, надо его засеять до заморозков.

Отец положил луковицу обратно в ящик и спустился в сарай. Ему оставалось разломать пустые ящики — хорошая будет растопка! — и убрать связки с подпорками для фасоли, которые можно будет пустить в дело еще на один-два сезона. Он и лесоторговцу заказал подпорки для гороха и фасоли, но разве можно рассчитывать на этого малого?

Отец несколько раз прерывал работу и доходил до конца дорожки, которая вела на улицу, пролегавшую между потемневшим забором его сада и каменной, оградой, окружающей сад Педагогического училища. Стоя там, он глядел на улицу и прислушивался. Нет, это не грузовик лесоторговца, это немецкие машины во дворе училища. Ну конечно, Пико опаздывает. Опаздывает на два месяца, а ведь обещал сегодня утром обязательно привезти…

Не дойдя до сарая, отец остановился у центральной дорожки. Жена уже идет домой. А времени прошло совсем немного — только дойти туда и обратно. Неужели она была первой? Или, может, табака не было…

Ему показалось, что она идет быстрее обычного. Может, забыла карточки? Отцу захотелось вернуться в сарай, но, должно быть, жена его уже увидела. Он подождал еще немного, затем пошел ей навстречу.

Теперь, когда они приближались друг к другу, отец мог разглядеть под полями шляпы ее лицо. Оно показалось ему суровым, напряженным, как в дни плохих новостей. У дома, вместо того чтобы пойти ему навстречу, она свернула направо и пошла по дорожке, которая вела к крыльцу. Отец ускорил шаг, свернул на ту же дорожку и ступил на крыльцо, когда жена уже входила на кухню.

— Ну, в чем дело? — спросил он.

Она обернулась и с порога крикнула:

— Может, войдешь в дом?

По ее тону отец понял: что-то случилось и это касается его. Он не спеша поднялся на крыльцо, снял на площадке галоши и вошел в дом.

Жена сидела на второй ступеньке внутренней лестницы, упершись локтями в колени, сгорбившись и опустив голову. Она даже не сняла шляпы. По тому, как подымались ее плечи, он понял, что она запыхалась, и молча остановился. Отец слышал только собственное свистящее дыхание. Он смотрел на жену и не решался заговорить. Лишь когда она немного выпрямилась и приложила ладонь к груди, он спросил:

— Что с тобой?.. Тебе плохо?

Мать медленно подняла голову. Казалось, она потрясена до глубины души. Подбородок дрожал. Глаза из голубых стали серыми, а во взгляде застыл упрек. Он почувствовал, что только гнев удерживает ее от слез. Ощущая собственную неловкость, не зная, куда девать руки, он шагнул к ней и неуверенно пробормотал:

— Ну так скажи же наконец… Могу я узнать, в чем дело?

На лице матери появилась страдальческая улыбка, и глубокие морщины в углах ее рта обозначились еще резче. Она несколько раз пошевелила губами и только потом сказала: