Чтение онлайн

Когда лифт доставил нас наверх, ребята вышли наружу, а я остался, чтобы проверить связь с шахтой. Она была исправна. К телефону подошел Хейли. Он что-то прокричал мне, но я не разобрал слов. Потом прогремели выстрелы, и все стихло.

Я хотел было покинуть кабину, но лифт понесся вниз, куски льда сыпались мне на голову. Потом перед глазами сверкнуло пламя…

Придя в себя, я понял, что все еще нахожусь в лифте. Кругом кромешная тьма. Когда глаза привыкли к темноте, я увидел где-то наверху слабый свет. Стало быть, лифт застрял не так уж далеко от поверхности. Выбравшись из кабины, я стал отчаянно карабкаться наверх.

В последний раз подтянувшись на локтях и забросив ногу на край шахты, я уже открыл было рот, чтобы позвать тех двух парней, однако понял, что вокруг нет никого и ничего: никаких признаков нашего лагеря, ни одного человека. Только ледяные просторы. Следов землетрясения — и тех не было. Лишь на месте входа в шахту курилось нечто похожее на кратер.

Тем же успехом увенчались мои попытки обнаружить третью, а за ней и четвертую станции. Пешком, ориентируясь по солнцу, без рукавиц и защитной маски для лица, которые я потерял, я кружил по ледяной пустыне. Результат один: ни палаток, ни оборудования, ни людей. Шахты закрыты и покинуты.

Через четыре дня я добрался до о морского берега. В свое время мы ставили там на мелководье небольшое суденышко. Команда исчезла бесследно. Однако запасы продовольствия и горючего оставались. И я рискнул.

Семь дней я провел в открытом море. В это трудно поверить, но на восьмой я увил ал берега Батон-Гуж. Из осторожности я подплыл к порту ночью, выбрал дальний причал и как следует спрятал лодку. Пошел в город. Пытался связаться с Вашингтоном, но безуспешно. В Батон-Гуж уже царил хаос, начинался голод: все беженцы с побережья и других опасных районов искали пристанища именно там. Атмосфера раскалилась, словно в плавильном цеху, в воздухе носилась сажа, и подземные толчки повторялись ежедневно.

Найдя подходящий автомобиль, я направился на восток. Но и на шоссе все было не слава Богу: меня «пасла» какая-то «тачка», постоянно норовя сбросить в кювет. Но не на того напали. В момент, когда эта сволочь вновь начала прижимать меня, я резко прибавил скорость, и машина-преследователь, выведенная из равновесия, закувыркалась по дороге. Я вернулся и осмотрел «трофей»: без признаков жизни застыли двое мужчин, одетые в штатское. Документов при них не было. На вид — лет сорок-пятьдесят, а других примет никаких, ни национальных, ни социальных…

На всем пути города почти перестали существовать: большие дома рухнули, малоэтажки разграблены дочиста, редкие машины на дороге держатся как-то робко.

Сюда, в Гринлиф, я прибыл на третий день. Кажется, это было неделю назад. Но здесь меня накрыло землетрясение.

— Ты думаешь, что полярную экспедицию уничтожили те же люди, которые преследуют тебя здесь? — перебил я его.

— Да я могу поклясться жизнью! — прохрипел он.

— Они и сейчас здесь, в городе. Они повсюду, они меня ищут. Но я схитрил: оставил машину за несколько кварталов отсюда. Думал вернуться…

— Их уже нет, — пытался я его успокоить.

— Рыщут по городу, — возразил моряк. — Они не сдадутся, они меня найдут в конце концов. Но я их встречу. — Он приподнял руку, гнев на его лице сменился недоумением. — Где же мое оружие?

— Оно тебе не понадобится, — сказал я. — Я увезу тебя…

— Они его украли, — слеза покатилась у него по щеке. — Когда я заснул…

— Поехали, — приказал я. — Пора двигаться. — Я встал, надел респиратор и попытался поднять раненого. Он издал неестественно тонкий крик.

— Возьми вот это, в кармане, — простонал он. — Покажи им… Пусть выслушают… — Нижняя челюсть бедняги отвисла, глаза остекленели, я пощупал пульс — его не было.

Целую минуту в полной тишине я смотрел на бездыханное тело незнакомца, соображая, была ли хоть доля смысла в том, что он мне рассказал. Очень похоже на бред. Он, кажется, упомянул карман… Но в обоих была только пыль. Продолжая поиски, я обнаружил у пояса маленький старомодный кармашек для часов, какие делались на брюках в старые добрые времена. Запустив туда пальцы, я нащупал что-то гладкое и прохладное. Вытащил. Это оказалась большая увесистая монета, чуть меньше серебряного доллара. На одной стороне ее Красовалось стилизованное изображение какой-то птицы, на другой — сложнейшая вязь.

Я опустил монету в карман, немного постоял, как вдруг услышал шум с улицы.

Я упал плашмя на груду битого стекла и кирпича, прямо под оконным проемом. Рука судорожно сжимала револьвер. Шум повторился. Теперь я понял, что это под чьими-то ногами стонет моя доска, переброшенная через пропасть. Перепрыгивая через груды консервных банок и бутылок, я незаметно выскользнул из магазина.

Спрятавшись за углом, я следил за развитием событий. Человек в темном костюме вышел из «моей» продовольственной лавки. Подойдя к оврагу, он ступил на доску. Скрип ее взорвал давящую тишину мертвого города. Преодолев пропасть, «черный костюм» спрыгнул на землю. Если он нашел в лавке мертвого моряка, то на какое-то время должен успокоиться, а может, и убраться восвояси. Кажется, можно покинуть свое укрытие. Я вышел из-за угла.

«Щелк!» — услышал я сухой звук и, еще не успев понять, что произошло, пригнулся и покатился по щебню. И снова характерное «щелк!» — звук выстрела. Откуда целились, я из-за пылевой завесы не понял. Но ко мне явно кто-то приближался. Шаги замедлились, теперь этот кто-то стоял совсем рядом.

Времени на раздумья не оставалось; я собрался в пружину и ринулся вперед. Моя пуля угодила во что-то мягкое. Тяжело дыша, я обыскал его карманы. Они были пусты: ни часов, ни кольца, ни водительских прав.

Через десять минут, так и не отдохнув и не поев, я снова влез в свою машину и помчался на восток, держась на одном адреналине. По грунтовой дороге я постепенно выбрался на шоссе 90.

Через час после того как совершенно стемнело, я остановился у небольшого мотеля с кафе и бензоколонкой. Долговязый белобрысый парень, чей рот напоминал незастегнутый карман, встретил меня с ружьем в руках, но потом, успокоившись, наполнил бак бензином и даже напоил меня кофе с пирогом, испеченным, кажется, из черепицы с ванилью. Я сунул ему потрепанную двадцатку и, уже отъезжая, заметил хитрую улыбку на его лице: поистине вековые традиции обсчета клиентов не вытравить даже землетрясению.