Чтение онлайн

Кланяйтесь Майковым, Юниньке etc. Сейчас Коренев показывал мне письмо от Старика и очень доволен.

Прощайте, милый сын, через недельку справлюсь на почте, нет ли от Вас письма, перед выездом отсюда справлюсь опять, а потом и уеду: не моя вина, если без меня придет. До свидания.

Ваш Гончаров.

Здесь персики с кулак и по гривеннику: доктор мне позволил есть их, но до груш и до винограда я еще не касаюсь.

Париж сделал на меня меньше впечатления, нежели Лондон: меньше шума, меньше блеска и роскоши. Но все-таки поразительно. Вчера был в Лувре и с полчаса в удивлении просидел перед Венерой Милосской, [14]

Париж, 25 августа / 5 сентября.

Вот уж полторы недели, как я живу в Париже и не замечаю, как мелькают дни, не оттого, чтоб было очень весело, а оттого только, что всё делается здесь очень вертопрашно. Народу много, улиц много, магазинов слишком много, театров много и русских много, так что встанешь утром, оглянешься всего раза два-три вокруг и день прошел, и франков сорок-пятьдесят тоже прошли. Я изъездил и еще больше исходил значительно Париж, осмотрел всё, что велят смотреть путешественнику, то есть был у Notre Dame, в H^otel des Invalides, в Лувре и Тюелери, в Champs Elys'ees, в Bois de Boulogne, bal Маbille, Pr'es Catelan — и еще с большей охотой проникаю на собственном экипаже в старый Париж, за Сену, захожу на рынки, в лавчонки и делаю верст по семи в одну прогулку. Подо мной живут Боткин с сестрами, Фет, вчера уехал в Диепп Коренев; Меншиков, Никитенко с женой в двух шагах. Вчера я был с ней в Th'e^atre Francais, думал видеть Вашего старого идола Брессана, но он не играл. Путешествовать я терпеть не могу, но люблю приехать куда-нибудь и жить. Я бы жил в Париже, если б была какая-нибудь возможность заниматься, но об этом и думать нельзя: с утра тянет на улицу, смотреть, бегать, слушать — выйдешь и до полуночи не воротишься. От этого я хочу поехать в Дрезден и поселиться там до октября, дописать последнюю главу романа или две-три сцены и выработать, что успею, из написанного. Я читал Тургеневу и Боткину: Тургенев слышал только начало, он уехал в имение Виардо, а Боткин слышал всё и очень тонко понял, что я хотел выразить. Он предсказывает успех, но все мы трое решили, что за отделкой работы много.

Удивительно — веселый и нецеремонный этот город Париж: кто что хочет, тот то и делает. В Мариенбаде было гораздо чопорнее, дамы не смели выйти без шляпки в самую уединённую прогулку, а здесь кто как хочет, никто не обращает внимания. Тургенев середи белого дня пришел ко мне в туфле на одной ноге и на веревке привел собаку. Я было купил шляпу, перчаток, да как посмотрел на других, так и хожу теперь в белой мягкой шляпе и без всяких перчаток. Словом, с этой стороны хорошо. Но что за наряды для дам, что за дешевизна. Шерстяные платья просто даром дают, даже еще приплачивают, чтоб только брали. В самом деле, Боткин послал каким-то родственницам по два платья, каждое по 17 франков, и — прелесть. Что же, если дать по 30, по 40 франков? Купил бы я вам с Старушкой, но ни за что не повезу: две-три таможни остановят меня. Есть еще кружевные воротнички и рукава: смотрю на них сквозь стекла, написано 25, 30 франков: ну, как бы не купить. Да годятся ли они, хорошо ли, тонко ли это, носят ли — решительно не знаю. Сестры Боткина покупают всякую дрянь, им всё хорошо. Спрошу жену Никитенко, и если она одобрит, то куплю. Я нашил себе пропасть платья и не знаю, как повезу: чемодан премаленький.

Но вообще Париж не вполне удовлетворил меня. Он, во-первых, показался мне пуст, потом в нем меньше, нежели я ожидал, оригинального, своего. Это и все говорят, оно и понятно. Теперь всё сравнивается, всё принимает один цвет, благодаря современной скорости — печатать, ездить. Париж — тот же Франкфурт, Дрезден — Петербург, только большой, Лондон — тот же Париж, только — тоже большой. На нашей памяти сколько старых домов исчезло в Морской и на их месте воздвиглись ряды новых, высоких как горы, прямых, однообразных чудовищ, заслоняющих небо и солнце? Это не мы выдумали эти дома: они в Лондоне и здесь сжили со свету старые стены и дома и как будто лагерем заставили все улицы, едва оставив место церквам. За Сеной я видел целые кварталы, обращенные в груду развалин: это всё старое, на их месте начинают вырастать такие же дома, как в Морской. Во Франкфурте, в Дрездене, даже в Нюрнберге — всё то же делается, и вскоре вся Европа сделается одним Парижем или Лондоном, и на городах надо будет написать, как и на домах, нумера и стереть имена.

Мне хочется приехать в срок: то есть к 7-му октября, во-1-х, для того, чтоб не бранили меня товарищи мои, ценсора, а во-2-х, чтоб не захватил в дороге холод. Я не говорю, в-3-х — чтоб скорей увидеть Вас: это само собою разумеется. Но для аккуратного прибытия моего нужно содействие почтового ведомства, и потому я прошу Вас, мой друг, отдать прилагаемую записочку Д. Д. Маркелову и, сверх того, попросите Козловского и Средина, чтобы они устроили как-нибудь, чтоб мне непременно оставлено было в Варшаве место в почтовой карете, когда я туда приеду, а приеду я туда не позже 30 сентября, так что 2-го и 3-го окт[ября] мог бы выехать.

Получили ли Вы два моих письма и дрянные вазочки через m-me Яковлеву? Одно письмо послано было с почтой.

Я сделал очаровательную прогулку по Рейну от Майнца до Кёльна. Хотел ехать на Брюссель, Берлин и Гамбург, но ведь это всё — Париж или Лондон № 2, 3, 4, а между тем в вагоне — скучно и нездорово, да и спешу кончить свой труд: хотелось бы нынче зимой напечатать. Меншиков зовет в Венецию, чтобы воротиться через Вену и Прагу, да нет, устал я.

До свидания, кланяйтесь всем.

Ваш Гончаров.

Обнимаю Александра Павловича, Лялю и Майковых.

Вы бы нехудо сделали, мой ангел, если б написали мне в Дрезден: m-r Jean de Gontcharoff, poste-restante, Dresden, но только не мешкайте. А я, как приеду, так и справлюсь. Льховскому тоже скажите. Я там пробуду до конца cентября, следова[тельно], получу письмо.

Напишите, что новенького, и вообще, и с друзьями.

Дрезден, 23/11 сентября 1857.

Сегодня, милый друг Юния Дмитриевна, мне вдруг подали три письма, от Вас, от Евгении Петровны и от Льховского, хотя письма были адресованы в Париж. Но я имел осторожность оставить на парижской почте свой адрес, и письма дошли верно. Спасибо Вам, моя душа, что Вы заботитесь о месте для меня в почтовой карете. Я совершенно буду доволен, если, по приезде в Варшаву, тотчас же найду место, потому что жить там долго не имею никакой охоты. Спасибо и за то, что побывали у m-me Яковлевой: не правда ли, что она любезная женщина, без всяких претензий, а просто милая и добрая? Без нее я бы пропал со скуки в Мариенбаде: я ей был рад, как старый знакомый, и мы исходили вместе все окрестности. Если увидите ее опять, скажите, что я не послушался и в Швейцарию не поехал, просто от лени, и что мне поскорей хочется на свой диван. Надоело развязываться, укладываться, торопиться, а любопытства ни малейшего нет: мне теперь всё равно, видеть что-нибудь или не видеть. Вы напрасно возлагаете надежды на то, что поездка за границу меня оживит, что я сброшу хандру, что буду всё писать, что писанье, дескать, — есть мое призвание и т. п. Что я написал давно бывший в голове роман — это еще не причина, чтоб я мог писать что-нибудь еще. С этим романом я жил еще в молодости, десять лет тому назад, иначе бы я не выдумал всего теперь, что там есть. Да и скажу прямо, без жеманства, что роман далеко не так хорош, как можно было ждать от меня, после прежних трудов. Он холоден, вял и сильно отзывается задачей. Может быть, если б я имел полгода свободы для выработки, так мог бы еще сделать получше, а теперь придется скомкать как-нибудь. Хандра едет со мной, да теперь уж это и не хандра, а старость: чего вы еще хотите? Какого оживления и расцветания? Ведь не жениться же мне еще? Хандра моя, брюзгливость теперь уже есть естественное последствие и результат лет и жизни.

Теперь Вы, вероятно, получили мое письмо из Парижа: пожалуй, не отвечайте на него или отвечайте в Варшаву, poste restante, хотя и это бесполезно, потому что я и без письма Вашего узнаю там, есть ли для меня место в почтовой карете. Меня вчера напугали, что мест трудно найти, и потому Маркелов очень обяжет меня, если устроит это. 28 или 29-го сентября я уже надеюсь быть в Варшаве, а может быть и раньше. Не знаю, удастся ли мне по крайней мере кончить здесь последнюю главу: здесь холода пошли и в комнате руки костенеют, оттого работать и неприятно. Я же простудил брюшко и приобрел насморк, оттого нахожусь в неприятном расположении духа. Жду здесь Никитенко с семейством; Тургенев тоже хотел приехать, да верно, обманет, потому что сам не знает, что завтра будет делать. Сейчас был у меня Загряжский: не знаю, помните ли Вы его? Он бывал у Майковых. Жена его умерла, с любовницей он расстался, а теперь увез у кого-то жену, нашел пьяного попа, который обвенчал его на ней, и вчера сидят себе в ложе, где я и наткнулся на него. Боюсь, не попросил бы денег взаймы: он мастер на это, да я тоже мастер и отказывать.

Вчера я отдал на почту письмо к Старику и к Старушке: там же писал немножко и к Евг[ении] Петр[овне] с Ник[олаем] Аполл[оновичем]. Хочу купить Николаю Аполл[оновичу] отличный снимок фотографический с рафаэлевой Мадонны, да, кажется, он не любит ее, тогда возьму себе. Я от нее без ума: думал, что во второй раз увижу равнодушно: нет — это говорящая картина, и не картина; это что-то живое и страшное. Всё прочее бледно и мертво перед ней.

Прощайте, до свидания: где-то Вы теперь живете: ужели всё в прежней, темной улице, в которой осенью мне опять трудно будет, с моей слепотой, ходить по тротуару? Где Старик живет: не худо, если б он захаживал на рынок и приценялся к потрохам? Кланяйтесь Алекс[андру] Павл[овичу]. Поцелуйте Гульку и напомните обо мне всем и каждому.