Пирамиды
Шрифт:
Теппик поспешил вслед за ней вниз по насыпи, туда, где, распластавшись на земле, лежал Верблюдок и, обмахиваясь ушами, лениво пытался применить теорию переменных интегралов Сволочной Твари к последовательности цисоидных чисел. Птраси раздраженно пнула его.
– И ты знаешь, где нам найти воду? – спросил Теппик.
«…е делить на двадцать семь. Одиннадцать миль…»
Птраси бросила на Теппика испепеляющий взгляд подведенных яркой краской глаз.
– А ты, выходит, не знаешь? Затащил меня в пустыню и еще спрашивает, где вода!
– Да, наверное, надо было прихватить немножко с собой!
– Ты об этом далее не подумал!
– Слушай, не смей со мной так разговаривать! Я как-никак царь! – Теппик запнулся.
– Ты совершенно права, – признал он. – Как раз о воде-то я и не подумал. Там, откуда я приехал, почти каждый день идет дождь. Извини.
Птраси нахмурилась.
– Кто идет? – спросила она.
– Дождь. Понимаешь, с неба падают такие маленькие капельки…
– Глупость какая. А откуда ты приехал? На Теппика было жалко смотреть.
– Из Анк-Морпорка. А уехал отсюда.
Теппик отвернулся. Что теперь это «отсюда» – еле заметная трещина на скале? Она взбегала, но сейчас у него мелькнула мысль о том, что лучше всего мужчина и женщина уживаются, когда каждый говорит о своем, не слушая собеседника. У верблюдов все намного проще.
Теппик сосредоточенно глядел на протянувшуюся по скале трещину. Геометрия. Да, вот в чем дело.
– Надо ехать в Эфеб, – заключил он. – Они знают о геометрии все; кроме того, у них распространены некоторые нездоровые идеи. Нездоровые идеи – именно то, что мне сейчас нужно.
– Зачем тебе все эти ножи? Только правду.
– Извини, не понял.
– Ну, эти ножи… Зачем? Теппик задумался.
– Без них я ощущаю некоторый беспорядок в одежде, – выкрутился он.
– М-м…
Птраси старательно подыскивала новую тему для беседы. Вовремя предложить тему для приятной беседы – это умение входит в обязанности служанки. Но Птраси не могла похвастаться хорошими отметками по этому предмету. Другие девушки имели наготове поразительно богатый ассортимент бесед: от способов спаривания крокодилов до рассуждений о жизни в Загробном Мире. В данной ситуации разговор о погоде был явно неуместен.
– Ну-у… – протянула она. – И скольких же человек ты убил?
– Что-о?…
– Когда был убийцей. Тебе ведь платили за то, что ты убиваешь людей? Много людей ты убил? И расслабь мышцы на спине.
– Вряд ли стоит об этом… – поморщился Теппик.
– Но я должна знать. Если нам суждено вместе пробираться через пустыню, и вообще… Больше ста?
– О боги, нет.
– Хорошо – меньше пятидесяти? Теппик перевернулся на спину.
– Послушай, даже самым знаменитым убийцам за всю свою жизнь не удавалось убить больше тридцати человек.
– Значит, меньше двадцати?
– Да.
– Меньше десяти?
– Думаю, – ответил Теппик, – точнее всего будет сформулировать так: от ноля до десяти.
– То есть ровно столько, сколько я могу сосчитать. Знаешь, как это важно!
Они вернулись туда, где лежал Верблюдок. Однако теперь вид у Теппика был крайне задумчивый.
– А все эти положения…
– Позы, – поправила Птраси.
– Да… хм… сколько человек у тебя было – больше пятидесяти?
– Подобных женщин называют иначе, – ответила Птраси, впрочем не слишком разгневанно.
– Извини. Меньше десяти?
– Сформулируем так, – сказала Птраси, – от ноля до десяти.
Верблюдок плюнул. Овод, вившийся в двадцати футах от них, был сбит и приклеился к скале.
– Поразительно, а? – удивился Теппик. – И как это у них получается? Вот что значит животный инстинкт.
Из-под своих ресниц-метелок Верблюдок кинул на него горделивый взгляд и подумал:
«Предположим, z = eiO, чав-чав-чав. Таким образом, dz = ie(iO)dO = izdO, либо dO = dz/iz…»
Птаклюсп, по-прежнему облаченный в ночную рубашку, бесцельно бродил среди обломков у основания пирамиды.
Вокруг раздавалось мощное гудение, словно где-то рядом работала турбина. Птаклюсп не знал отчего, не представлял, какая сила могла исказить пропорции на девяносто градусов и поддерживать их при чудовищном давлении. По крайней мере, прекратились неприятные временные смещения. Сыновей стало заметно меньше; сказать по правде, ему удалось отыскать всего одного-двух.
Первое, на что он наткнулся, была вершина пирамиды, облицовка из электрона почти вся ободралась. Падая, камень задел изваяние Шляпа, Ястребиноглавого Бога и погнул его, придав злосчастному Шляпу робко-удивленное выражение.
Слабый стон донесся до Птаклюспа из-под рухнувшей палатки. Разорвав грубую материю, он откопал Патклюспа 2-б, который, моргая, уставился на него в серых предрассветных сумерках.
– Пап, не получилось! – жалобно проговорил Птаклюсп-младший. – Мы почти затащили его наверх, когда все вокруг как скрутит…
Строитель пирамид приподнял и отшвырнул брус, придавивший ноги сына.
– Кости целы? – деловито осведомился он.
– Да, отделался синяками. Юный архитектор привстал, морщась боли, и, вытянув шею, стал оглядываться.
– А где Два-а? Он добрался почти до самой вершины.
– Я уже нашел его, – сказал Птаклюсп.
Как правило, архитекторы не склонны вслушиваться в интонационные нюансы, однако ясно услышал, как в голосе отца прозвенела сталь.