Пиночет
Шрифт:
Катерина стояла, не смея ли, боясь ли сдвинуться с места. Она глядела не веря. Зажмурилась и снова открыла глаза.
Белый день до боли ясно высвечивал все ту же картину: кирпичные коровники, черные проемы дверей, ископыченный баз, по которому там и здесь валялись рогатые коровьи головы, ноги, шкуры, припорошенные снегом; в дверях же, в проеме, - гора коченелых телячьих трупов, на ней- большие серые крысы, с писком ныряющие в проеденное скотье нутро.
Мужик в крытом большом полушубке, заметив Катеринин испуг ли, ужас, набился с разговорами, охотно сообщив:
– Лисапеты... Наши лисапеты... Я их так называю.
И впрямь: рога да костлявый остов - похоже на велосипед.
– Как же это...
– выдавила из себя Катерина.
– Колхоз... такое...
– Колхоза нет, - внушительно объяснил мужик.
– Акционеры. Закрытого типа. Чтоб никто не влез. Да наши еще живые, - успокоил он Катерину и даже похвалился: - Через раз, но дышат. У Корытина откормятся, еще и молоко, глядишь, будут давать. А в "Комсомольце" гурт навовсе поморозили. Стояли как статуи. Поезжай погляди. Изо льда ноги досе торчат. Как топорами рубили...
Он что-то еще говорил о колхозе, о жизни, Катерина же слышала лишь скотины недужный рев и крысиный писк. Ей сделалось нехорошо. Она залезла в машину, затворила дверь и сидела опустив голову.
Мужик пошел с докладом к Корытину. Тот заспешил к сестре:
– Чего с тобой?
Катерина подняла голову, проговорила:
– Глядеть не могу...
Корытин понял, сказал со вздохом:
– Без привычки... Конечно. Прости. Сейчас поедем.
И потом, в машине, когда отъехали от коровника и скотины - от всей этой беды, - Корытин увещевал сестру:
– Чего переживаешь?.. Везде нынче так. Развал. А то не видишь. А у вас разве лучше? Свою работу возьми...
– Не в привычку...
– оправдывалась Катерина.
– А эти коровы, они у тебя выживут? Они не подохнут? Ты их зачем берешь?
– По дешевке купил, - ответил Корытин.
– Кормов хватает, место есть. Перезимуют, мяса наростят, продадим. Вот и барыш...
– улыбнулся он.
– А как же... Такая нынче жизнь.
На станцию приехали вовремя. Спокойно разместили вещи в купе и вышли из вагона. Стали прощаться.
Катерина плакала, обнимая брата и целуя его холодное лицо. Обнимала - и не могла разнять рук. И снова целовала.
На вокзале все можно. Здесь встречаются люди после долгой и долгой разлуки: прощаются, расставаясь порой тоже надолго, а порой - навсегда.
Потом, в поезде, у вагонного окна, Катерина глядела и глядела на волю. Кончился поселок, дома его, открылась белая степь. Чернели голые деревья вдоль полотна дороги, туманился горизонт белой мглой. И вспомнились слова песенки: "Серый денек... Белый летит снежок... Сердце мое..." А вот дальше Катерина не могла вспомнить. "Сердце мое..."
Мама... Мамочка умерла молодой, от сердца. Брат так похож на нее лицом и характером. Весь в маму. Не дай, не дай бог...
Серый денек,
Белый летит снежок.
Сердце мое...
Она заплакала, прислонясь к окну, и шептала: "Зачем, зачем ты туда вернулся, братушка..."