Шрифт:
Ян напялил волглую мешковатую телогрейку, набросил поверху дождевик и сунул ноги в кирзачи. Ссутулившись, двинулся на выход. В дверях обернулся – Зина, подперев кулаками подбородок, сидела за щербатым кухонным столом и беззвучно плакала. Ян смотрел на неё, долго, не мигая. Молчал. Сказать было нечего, правильных слов давно не осталось. Да и какие тут могут быть слова.
– Ничего, – выдавил наконец из себя Ян. – Ничего. Переживём как-нибудь.
Постоял, подумал, что сволочь, и вышел в дождь. Оскальзываясь в грязи, добрался до пересекающего резервацию просёлка. Втянув голову в плечи, зашлёпал по обочине. Дождь обнаглел и косыми струями хлестал по щекам, а потом и вовсе перешёл в колкий крупяной град. Солнце ещё не взошло. Одинокий, пляшущий на ветру фонарь едва освещал размолотую в грязь слякотную щебёнку. С голодухи сводило резью живот.
Резервацию окружала обшарпанная неровная ограда из прохудившегося железобетона. Просёлок, перекусивший ограду насквозь, уходил, петляя, на восток. В месте прокуса когда-то были ворота, но потом их снесли, и теперь в створе стоял шлагбаум, который некому было поднимать. Впрочем, не было и особой нужды – пешие шлагбаум огибали, а автомобили в резервацию заезжали редко. К стреле шлагбаума, косо приколоченная гвоздями, лепилась облупившаяся табличка с надписью «Резервация». Видимо, чтобы исключить все и всяческие сомнения, о какой резервации идёт речь, под надписью значилось уточнение: «Для пидарасов».
Ян привычно обогнул шлагбаум, плюнул на табличку и запетлял по просёлку. Через полчаса тот вывел к пересечению с бетонкой – здесь, на вытоптанной земляной площадке было некое подобие биржи труда. Пидарасы стекались на биржу из трёх соседствующих резерваций и, бывало, бедовали здесь дотемна. А то и ночевали тут же в надежде хватануть хоть какую работу назавтра.
Светало. Дождь подустал и уже не молотил по лицу, лишь трепал нервы ленивой моросью. Несмотря на ранний час, пидарасы уже вовсю толпились на площадке, ёжились на ветру, делились невесёлыми новостями.
– Алекс ушёл, – сказала Яну белокожая голубоглазая Рита.
Были они соседями, истеричного Алекса Ян на дух не переносил, а Рита частенько заглядывала вечерами. Не то к Зине, не то к нему, не поймёшь.
– Когда? – ахнул Ян.
– Вчера. Сказал, что больше не может и ушёл. Не может быть пидарасом.
– Как же так?! И как ты теперь?
– Не знаю, – Рита растерянно потёрла подбородок. – Потом, авось, прибьюсь к кому-нибудь. А пока сюда пришла. Может, найду какую-никакую работу. Я работящая, а одной мне немного надо.
Ян кивнул. Ему тоже надо было немного. Лишь бы Зина… Он не додумал – нарядный серебристый аэрокар мягко приземлился поодаль.
– На очистные сооружения пять человек, – бодро голосил вывалившийся из аэрокара толстун. – Две с половиной монеты в час. На уборку территорий – четверо, по две монеты. На погрузку-разгрузку семеро, полторы монеты в час. На…
– Сука жирная, – сказала со злостью Рита. – Тебя бы на погрузку, за полторы монеты. Как Алекса.
Городские работы были тяжёлыми и оплачивались скверно, частники давали больше и не так издевались. Только вот частника запросто можно было не дождаться.
– Пойду, – решился Ян и двинулся к нанимателю. – На очистные, – сказал он глухо.
Часов десять он отышачил, не разгибая хребта. Смрад, пробиваясь через респиратор, проникал во внутренности и хозяйничал там, швыряя к гортани рвотные спазмы. Когда смена, наконец, закончилась, Ян на неверных ногах добрёл до душевой, с отвращением содрал с себя одежду и встал под разящие хлором едва тёплые струи.
– А ты хорошенький, – гнусаво сообщил голос за спиной. – Надо же, какая у тебя жопа жопастая. И член ничего.
Ян обернулся. Губастый толстощёкий натурал в казённой форме разглядывал его и едва не облизывался.
– В ротик возьмёшь? – осведомился губастый. – Плачу двадцать монет.
– Нет, спасибо, – сдержав отвращение и злость, отказался Ян. – Отойдите, пожалуйста, я моюсь.
– Не хочешь, значит, – констатировал натурал. – Цена не устраивает? Могу заплатить больше, но не за отсос, конечно. Очко поставишь? Шестьдесят монет. Хорошие деньги, пидор.
– Нет.
– Ну и дурень, – натурал сплюнул презрительно. – Недоумок. Как вас, пидарасов, земля только носит.
Следующие пять минут натурал делился соображениями насчёт сексуальных отклонений. Сетовал на излишнюю толерантность властей, ностальгировал о прежних временах, когда пидоров без лишних слов сажали в тюрягу, а особо идейных и расшлёпывали. Рассуждал об ошибках природы и о кастрации, как кардинальном методе их исправления. Кряхтел, рыгал, отплёвывался и, наконец, сгинул.
Ян, наскоро растёршись дырявым полотенцем, принялся одеваться. Было противно и тошно, и жить не хотелось, и вообще ничего не хотелось, разве что удавиться. Не будь Зины, он, возможно, так бы и поступил.
Зина… Они познакомились, когда ему было девятнадцать, а ей на год меньше. Ян закрыл глаза, дал волю воспоминаниям. Редкие встречи на пустырях, в заброшенных зданиях, тайком, украдкой. Податливое жаркое тело. Тонкие, едва не прозрачные Зинины руки. Карие доверчивые глаза. Губы…
Конец ознакомительного фрагмента.