Чтение онлайн

– Я должен вам с прискорбием сообщить, будьте мужественны, Татьяна Григорьевна.

– Ну говорите, не тяните! С «прискорбием»… слово-то какое подобрали, ну не умирать же я собралась, в самом деле.

– Ну как вам сказать, я не могу вас обнадеживать, просто не имею права.

– Доктор, я сильная, справлюсь, мне нужна чистая правда, без вымысла и преуменьшений. На работе, даже когда НДС нам налоговая отказывается возвращать, а это на минуточку 50 миллионов, не меньше, я ищу решения и нахожу, не сразу, конечно… ой, зачем я это все говорю, волнуюсь.

– НДС – это хорошо, это правильно… Татьяна Григорьевна, у вас серьезная опухоль мозга, по-научному – глиобластома.

– Глаукома, знаю – это с глазами, – растерянно произнесла Татьяна Григорьевна. Новое слово страшным не казалось.

– Я вам назначил МРТ, потому что мы обследовали все внутренние органы и не нашли причину ваших недомоганий, но я и представить себе не мог, что мы обнаружим. У меня это первый случай, когда опухоль такого размера, а мы вас еще не потеряли, ходите, дышите.

– Ну слава богу, значит, есть решения. Не запугивайте меня, говорите, чем лечить.

– Давайте так: скажу все, что знаю, а выбор за вами. Как правило, эту опухоль обнаруживают в результатах томографии, когда она уже непоправимо велика и содержит сотни миллиардов клеток. Это самая агрессивная и самая распространенная из злокачественных опухолей. Современная медицина пока не в состоянии полностью вылечить ее. Ее клетки крайне устойчивы к препаратам химиотерапии…

Татьяна Григорьевна кивнула. В горле что-то застряло, дыхание замерло. Доктор говорил минут пять, и за это время океанские впадины разверзались перед пациенткой, вставали горные хребты и вновь проваливались в никуда, в ушах звучало то бульканье, то голос врача; горькие приливы горячего пота сменялись дрожью, вдруг она услышала свой детский голос: «Раз, два, чехарда» – и так несколько раз. Очнулась Татьяна Григорьевна на больничной кушетке от ватного шарика с нашатырем, сестра набирала в шприц какую-то жидкость. Она начала отчаянно вспоминать, как сюда попала. Вспомнив и осознав, что это не сон, Татьяна Григорьевна застонала. Укола она не почувствовала.

А в сухом остатке все было просто: жить осталось совсем чуть-чуть, даже не просто мало, а мизер, ничто. До весны не дотянуть. Хорошо, если три месяца. Можно биться: искать тех, кто не откажет в операции, химии и прочем. Но и если биться, она уйдет не за три месяца, а за год, продаст квартиру, которую собиралась оставить дочери, и проживет несколько лишних несчастных, очень несчастных месяцев. «Боже, почему ты оставил меня».

Поздним вечером Татьяна Григорьевна сидела на своей крохотной кухне, подливала себе коньяк и отрешенно смотрела в экран телевизора. Она не понимала, идет ли ток-шоу или глупый сериал – просто смотрела в светящееся пятно. Подруг у нее не было, их всегда заменяли коллеги по работе. Школьные друзья остались в далеком маленьком украинском городе, который она давно сменила на большой российский. По привычке она хотела было позвонить дочери, но ей одной-то было невыносимо ощущать себя лицом к лицу с накатившей бедой, а еще чьих-то причитаний она не выдержит, сломается совсем. И потом – она твердо решила, что квартиру оставит дочери и внуку, а дочь, узнав о болезни, может пытаться настаивать на продаже. На это Татьяна Григорьевна пойти никак не могла.

Головную боль она почувствовала еще год назад, тошнота появилась много позже. Но с ее работой, с постоянным недосыпанием (Татьяна Григорьевна даже иногда ночевала на диванчике в своем кабинете), с нервотрепкой, с недовольством начальства и заместителей можно было не только головную боль получить. Вот она и получила. О жизни вообще думать не хотелось, что о ней думать, если ее, увы, уже не будет. Воспоминаниями она не увлекалась: зачем вспоминать о том, что давно прошло. Да, виновата во многом, но что теперь исправить? В церковь надо пойти, помолиться, авось там помогут. Где «там», Татьяна Григорьевна боялась думать – тот мир представлялся приближающимся к ней ураганом, который сметет и не пожалеет, а дальше – какой-то пустыней. Думать об этом было совсем сложно. Коньяк не помогал, стало еще страшнее, две таблетки снотворного и будильник на 7 утра.

В 8 утра Татьяна Григорьевна по привычке вышла из дома и поплелась на работу, но, дойдя до метро, резко передумала, достала почти разряженный телефон и набрала своего зама. Коротко сообщив ему, что сегодня не придет, она решила пойти куда глаза глядят. Она дошла до соседнего парка. Две старушки проковыляли мимо с палками для модной среди тех, кем ей никогда уже не стать, забавы – скандинавской ходьбы. В какой-то момент она обнаружила, что подсматривает за старостью. Раньше она ее боялась, а теперь завидовала ей. Можно же жить в любом возрасте, главное – жить. Какая разница, как ты выглядишь, если в душе ты молод и полон желаний – выбирай на свой вкус.

В далекой молодости ей нравилось, несмотря на запрет родителей, наблюдать за неформалами. Их в ее городке было раз-два и обчелся, но они были, небольшой компанией они собирались у вокзала, милиция их гоняла. Они одевались в черное, у парней были серьги в ушах, а у одного, самого дерзкого, даже татуировки: какой-то гриб-мухомор и буква «А» – то ли он был фанатом «Алисы», то ли обозначил так свою принадлежность к анархистам.

У Татьяны Григорьевны даже уши были не проколоты. Ей очень хотелось носить серьги, но родители в детстве не отвели куда следует, потом не до этого было, да и боли она очень боялась.

– Лысый, бабка к тебе пришла какая-то не в себе.

– Скоро закончу и выйду. А лучше пусть заходит.

Лысым звали здорового мастера татуировки, который в этот момент работал над усовершенствованием своего правого колена шипами и розами. Они спускались с его, Лысого, бедер – пышный букет обвивал его толстые ноги. В местах над костями, как известно, боль чувствуется намного сильнее, поэтому работа шла медленно. Рисовать Лысый так и не научился, сколько ни пытался.

Даже чтобы скопировать примитивную картинку с сердцем или куполами, ему приходилось попыхтеть. Купил рабочую машинку по случаю и сначала «испортил» своей мазней плечо какого-то отморозка, из-за чего чуть не лишился детородного органа, но потом исправил картинку, полностью забив рисунок черной краской. Среди мастеров он начал славиться этой черной мазней-размазней. К старой кликухе, полученной за бритую голову, добавилась еще одна – так он стал Лысым Малевичем.

Завидев Татьяну Григорьевну, Лысый сперва напрягся – первая мысль была, что пришла бабка той малолетки, которая уговорила набить ей черное жирное сердце на груди. Но тут же успокоился: бабка выглядела безобидной и даже слегка растерянной, да и совсем не бабкой показалась ему Татьяна Григорьевна.

– Я бы хотела татуировку себе на плечо. Мне сказали, что вы сможете мне помочь, вы лучший мастер.

– Здрасте, выбрали уже?

– Ой, простите, я не поздоровалась.

– Бывает. Говорю, что замутим? Рисунок покажите.

– Рисунка нет, но я бы хотела что-то красивое, утонченное, женское.

– Сердце могу или рыбу. Вот женщины сами не знают, что хотят. И вообще, вы уверены, что вам это надо? Дед из дома не выкинет? – Лысый заржал над собственной глупой шуткой.

– Вы правы, и, возможно, все это глупость. Я так зашла, спросить, но в голову ничего не приходит.

– Не мое это дело, но на фига вам татушка?

– Знаете, я и сама толком не понимаю, что ответить, просто знаю, что с ней я проживу чуть дольше. Я больна, и жить мне осталось совсем недолго, но мне кажется, что никогда я ничего так не хотела, как сделать то, что хочется сейчас. Ой, я вас запутала и сама запуталась. А все, что я могу теперь себе позволить, – это проколоть уши, надеть серьги, сделать татуировку на плече. Вроде это так мало и так много для меня. Вы мне поможете?