Чтение онлайн

— А, В, С, D, Е.

— Ах ты, негодяй! Ты думаешь избежать наказания?

— V, X, P, O.

К крайнему удивлению мистера О’Таллагера, я сказал все буквы без ошибки; но вместо похвалы, получил выговор.

— Клянусь всем на свете, — вскричал мой педагог, — сегодня все идет наизворот; моя рука остается в бездействии. Этому не бывать. Ты, кажется, сказал мне, мистер Кин, что не знаешь азбуки?

— Я сказал, что знаю несколько букв, сударь.

— Если я еще не потерял память, мистер Кин, то, кажется, ты сказал мне, что знаешь две из двадцати шести.

— Нет-с, это вы сказали.

— Это все равно, что сказать мне, твоему наставнику, классическому ученику и джентльмену, что я лгу, — за что я и требую удовлетворения. Ты виновен в двух пунктах: во-первых, солгав мне, что ты не знаешь азбуки, когда видно, что ты ее знал; и во-вторых, назвав меня лжецом. Ты думал уйти от меня, но ошибся, мистер Кин; так, с твоего позволения, мы приступим к наказанию № 2. Протяни руку, — слышишь, протяни РУКУ.

Но я решительно отказался.

— Ты не хочешь? Ну, так за ослушание мы начнем с № 3, который я думал сберечь до завтра; поди сюда, Филь Муни, и возьми новичка.

Скоро явились розги и Филь Муни; одними меня секли, другой держал меня.

Первый удар розги есть вещь, чрезвычайно неприятная; его можно сравнить с падением капли растопленного олова. Я собирал все усилия, чтобы не кричать, но это было невозможно, и наконец, я стал реветь, как бешеный бык; и был также взбешен, как бык. Будь у меня под рукою какое-нибудь оружие в то время, когда меня сняли с плеч Филя Муни, плохо пришлось бы мистеру О’Таллагеру. Ярость пересиливала во мне боль. Я стоял, сжав кулаки, стиснув зубы, оставя свое платье в беспорядке. Классы кончились, и я остался наедине с диким педагогом, который тотчас взял мою корзину и начал ее рассматривать.

— Одевайся, мистер Кин, не оскорбляй моей скромности, не отнимай у меня аппетита. Сказал ли ты о горчице, как я тебя учил? Право, ты славный мальчик и делаешь честь рекомендации своей бабушки, которой можешь сказать, когда увидишь, что я не забыл своего обещания. Ты позабыл сказать о горчице, негодяй! Если бы Филь Муни был здесь, я бы очистил твою память. Впрочем, если завтра ты не загладишь ошибки, то случится то же самое. На, возьми и ешь, маленькое чудовище.

Мистер О’Таллагер бросил мне хлеба, но на этот раз сыр оставил себе. Я оделся и вышел из школы. Я не мог сидеть от боли и прислонился к столбу; хлеб остался нетронутым в моей руке; я не мог есть; я стоял, как безумный, когда услышал возле себя чей-то голос. Я оглянулся и увидел Вальтера Пуддока, которого высекли накануне.

— Это ничего, Кин, — кротко сказал он, — сначала больно, но чем чаще, тем легче; я теперь совсем привык и кричу потому, что без крика никогда не кончат.

— Я не заслуживал наказания, — отвечал я.

— Это все равно, заслужишь ты или нет, тебя будут наказывать, как и всех нас.

— Ну, так вперед я постараюсь заслужить наказание, — отвечал я, сжимая кулак, — но ему будет худо.

— Что же ты хочешь делать?

— Подожди и увидишь, — сказал я отходя, и новая идея явилась в моей голове.

Скоро зазвонил колокольчик, и мы возвратились в школу. Я отдан был под надзор другому мальчику и старался выучить урок. Был ли учитель утомлен, наказав после меня еще с полдюжины, или считал он мое наказание достаточным, во в этот день я более не был наказан.

Только что мы разошлись из школы, я прямо побежал к капитану Бриджмену и рассказал ему, как со мной поступили. Выслушав меня, он вскричал:

— Это уж слишком; я пойду с тобою, и мы посоветуемся с тетушкой Эмилией.

Случилось, что тетушка была одна в лавке, когда мы пришли, и после рассказа о том, что со мною случилось, она сказала капитану Бриджмену, что бабушка отдала меня в школу за шалости, угрожая, что если меня оттуда возьмут, она уедет из Чатама и возьмет ее с собою. Матушка не могла оставаться без помощницы и боялась обидеть бабушку, которая, верно, сдержала бы свое слово но тетушка хотела убедить ее взять меня из школы, несмотря на угрозы старушки.

— Вы никогда не должны оставлять нас, мисс Эмилия — отвечал капитан Бриджмен, — все наденут по вас глубокий траур.

— Я не хочу, чтобы меня взяли из школы, — прервал я, — а не выйду оттуда, пока не отомщу за себя. Вот, что я хочу сделать и сделаю, хоть он изрубит меня в куски. Он ест мои сандвичи и говорит, что завтра опять накажет меня, если в них не будет более горчицы. Мы положим ему горчицы вдоволь, но и еще чего-нибудь. Чего можно положить туда, чтобы почти уморить его?

— Прекрасная мысль, Персиваль, — сказал капитан Бриджмен, — я спрошу у доктора, сколько каломелю можно ему дать.

— Да, это будет хорошо, — сказала тетушка, — я постараюсь положить более горчицы, чтобы он не заметил.

— Я пойду в казармы и сейчас возвращусь, — сказал капитан Бриджмен.

— А я приготовлюсь к розгам, — сказал я смеясь.

Капитан Бриджмен скоро возвратился и принес сорок гран каломелю, которые отдал в руки тетушке Милли.

— Здесь столько, — сказал он, — сколько можно дать самому здоровому человеку, не подвергая его опасности; мы посмотрим, что с ним будет, и если он не исправится, то я сам пойду в школу и разделаюсь с ним.

— Бабушка велела ему дурно со мною обходиться, — сказал я. — Он мне сам признался, и я заставлю его раскаяться.

— Персиваль, я не хочу, чтобы ты сделал что-либо неприятное бабушке, — сказала тетушка Милли, приняв строгий вид.

На другое утро я отправился в школу в полной уверенности, что меня к вечеру высекут, и несмотря на это, был так весел, будто шел на праздник.

Утро прошло, как обыкновенно. Я знал урок, но не слишком твердо; меня так занимало мое неожиданное мщение, что я не слишком внимательно слушал своего учителя, избранного из мальчиков.

— Мистер Кин, — сказал мистер О’Таллагер, — мы оставим расчеты до вечера и тогда разочтемся вполне. Я, может быть, еще что-нибудь прибавлю; ты не уйдешь от меня, приятель.