Переправа
Шрифт:
— Тяни, Никола, — сказал Мишка, протягивая Степанову плотно прижатые друг к другу спички, но Коля не слышал его. Коля сделал стойку, как пойнтер, почуявший дичь.
— Товарищ старший сержант, можно я взгляну, что там? — буквально взмолился он.
Зуев усомнился.
— А можешь?
— Так я же генетический технарь! — вскричал Коля. Колины слова привели Зуева в веселое расположение духа.
— Валяй, — сказал он и, прислонив грабли к дереву, распорядился: — Рота, продолжай работу без меня.
Думаю, нашему Вовочке и самому не терпелось посмотреть, что там с двигателем. А может, ему осточертело возиться с нами и потянуло к настоящему делу?
Пока мы с Мишкой обсуждали этот вопрос, Коля с Вовочкой успели взобраться на машину, и нам оставалось созерцать только две пары ног в сапогах — остальное упряталось под капотом.
Когда водитель и механик прибежали из парка, Коля, ласково улыбаясь, вытирал руки ветошью, а Вовочка гордо сидел за рулем, и оба, как меломаны симфонический оркестр, слушали ровную мощную работу двигателя.
— Это, что же… это ты? — спросил водитель у Зуева.
— Нет, это молодой, — сказал Вовочка с гордостью.
— Котируется, — сказал механик, — водила?
— В автодорожном учился, — ответил Коля.
Зуев внезапно встревожился, спрыгнул на землю.
— Чего стоишь? Марш в роту — своей работы невпроворот.
— Ты чего? — обиделся механик. — Я в натуре…
— И я в натуре.
— Сам видишь, это же наш кадр. Эй, парень, подожди!
Коля остановился, посмотрел на Зуева.
— Я кому сказал? В роту — мухой!
— Ты чего тут раскомандовался?! — возмутился механик. — Думаешь, умней всех? Думаешь, не понимаю, почему ты молодого прогнал? Да я сегодня же у тебя его заберу, понял, нет?
Коля подбежал к нам.
— Мужики, надо Вовочку выручать.
Возле ЗИЛа ощутимо пахло скандалом. Вовочка держался пока с достоинством, но даже издали было видно, что предел его выдержки в опасной для механика близости. Наверное, в парке здорово не хватало генетических технарей, если механик так ярился.
Мишка внезапно толкнул меня в траву и завопил:
— Сержант! Зуев! Белосельский ногу сломал!
Вовочка оттолкнул механика с дороги и помчался к нам, тяжко бухая сапогами по гравию. ЗИЛ тронулся. Механик стоял на подножке и смотрел в нашу сторону. Может, он и заподозрил подвох, но Вовочка был уже выведен нами из критической ситуации.
Знаете, Виктор Львович, когда Вовочка бежал ко мне, я вдруг подумал: хорошо бы сообщение информбюро Сашки Микторчика оказалось верным и Вовочка будет нашим замкомвзвода после присяги.
Глава V
Они познакомились в приемной начальника Управления кадров, и Малахов обрадовался, узнав, что и Хуторчук получил назначение в тот же полк. И не только потому, что ехать к новому месту службы вдвоем веселее. Для Малахова полк, в котором отныне им предстояло служить, был не просто очередным местом службы, как для старшего лейтенанта Виталия Хуторчука, а самым первым в его жизни. Еще утром, направляясь в кадры, Малахов не только плохо представлял собственное появление в части в качестве офицера, но и страшился этого.
Страшился, несмотря на прошлогоднюю стажировку. Но тогда все было иначе. Он прибыл в часть не один, а с группой бывалых пятикурсников из других вузов на короткое время. Впереди были диплом, защита, отпуск…
Настоящая служба в армии туманно маячила в самой отдаленной, почти нереальной перспективе.
И вдруг — вот она: стоит только переступить порог КПП… Да что там переступить — еще до отпуска, едва получив предписание, он перестал быть хозяином собственных мыслей и поступков. Отпуск — маленькая отсрочка, амортизатор, чтобы не сорвалась резьба от резкой смены одной системы жизни на другую.
Друзья дома, коллеги отца да и сам Малахов сочли призыв в армию недоразумением. «Что ты там будешь делать, Борька, считать солдатские портянки? И на это потратить два года жизни? Это неразумно. Для страны важнее, чтобы ты занимался наукой. Во всем должна быть целесообразность…»
Все были уверены, что Петр Сергеевич не допустит, нажмет, тряхнет старыми связями, — по отношению к Малахову это будет только справедливо. Но… вмешалась мать.
Вот уж откуда он совсем не ждал опасности. Маленькая, тихая Екатерина Максимовна, незаметный библиограф Публичной библиотеки. Малахов в жизни не слышал, чтобы мать повысила голос или потребовала что-либо в категорической форме. Еще со школьных лет Малахов привык, что все вопросы, выходящие за рамки хозяйственных, решает отец — Петр Сергеевич Малахов, человек решительный и безапелляционный. Малахов был уверен, что отцовский характер выковала поэзия двадцатых годов, которой он занимался почти всю свою жизнь.
Когда Малахову минуло шестнадцать, Екатерина Максимовна сама и незаметно отошла в его жизни на второй план, считая, что сыну для воспитания характера нужна твердая мужская рука. Поэтому, когда отец и сын затевали споры о прочитанной книге, научной гипотезе или строили планы будущего, мать не вмешивалась. Сидела тихонько рядом с вязанием или штопкой в руках: то одобрительно кивая, то улыбаясь острому слову, то уходя в себя, если в разговоре ей что-то не нравилось. Малахова всегда поражало, как отец, увлеченный спором, чутко улавливал малейшую смену настроения матери. Стоило ей на секунду замкнуться, он тут же замолкал и вопросительно смотрел на нее:
— Катюша, что-нибудь не так?
Мать кивала, стесняясь сына. Оберегала авторитет отца.
— Наша мама, — сказал как-то отец во время традиционной прогулки перед сном, — наша мама, как лакмусовый индикатор на порядочность. К сожалению, ты еще не способен оценить по-настоящему это ее редкое качество.
Отец заблуждался. Малахов всегда нежно любил мать, а с годами научился прислушиваться к ее мнению. Если бы не это, то дальнейший ход событий получил бы иное развитие. Даже отец тогда взбунтовался, правда, в первый и скорее всего последний раз.