Переход
Шрифт:
Доктор взглянул на меня вопросительно
— Сделали?
— Да… — я по-прежнему избегал смотреть ему в глаза. Стоял как дурак, не зная, куда себя деть.
Если бы в этот день я был одет иначе… не выглядел бы так глупо в контексте своего женского паспорта. Но нет… образ самый тот — и грудь затянута, и в штанах выпирает… За год в таком образе я научился выглядеть абсолютно по-мужски. Даже слишком высокий для парня голос меня больше не смущал, как это было в начале. Мужики ведь тоже разные бывают. И с высоковатым голосом, и с задом шире обычного…
Доктор постучал ручкой по столу.
— Ну хорошо, подождите какое-то время, пока снимки напечатают. Можете вон там сесть на стул, — он кивнул в сторону вешалки, под которой сиротливо стояло четырехногое порождение советской мебельной промышленности.
Я сел.
Доктор о чем-то расспрашивал своего нового пациента, но я их не слушал — смотрел в окно.
Пока меня везли, погода, такая солнечная с утра, испортилась. Ветер трепал желтеющие листья, а по стеклам сползали редкие капли дождя.
Где-то за стеной, в соседнем кабинете, негромко звучала музыка. Радио, наверное.
Я пытался ухватить мелодию и узнать, но никак не удавалось. Зато хоть отвлекся. Обратно в бренный мир меня вернул доктор.
— Снимки ваши принесли, — сказал он и что-то еще добавил забинтованному мужчине. Тот кивнул, сморщился от боли и осторожно поднявшись, вышел. — Садитесь ближе.
Я подошел. Попытался сделать непроницаемое лицо и небрежно плюхнулся на стул, чувствуя, как сердце опять начинает стучать быстрей и лицу становится жарко. Вот, блин, напасть какая, а!
Доктор покрутил снимок, посмотрел на просвет, что-то прочитал в сопроводительной записке от рентгенологов.
— Повезло вам, — сказал он наконец. — Перелома нет, только небольшая трещина. Это само пройдет. Хотя и поболит изрядно.
Я машинально кивал, ликуя в душе.
Вот счастье-то! Значит, никаких больше больниц! Можно идти домой!
Так и спросил:
— Можно домой, значит, да?
Доктор согласно качнул седеющей головой. И тут наши глаза все-таки встретились. Он посмотрел на меня пристально, а я не успел отвести взгляда. Так мы и сидели несколько секунд. А потом он вдруг спросил:
— Трудно вам?
Я сглотнул. Сразу понял, о чем вопрос. Не дурак.
— Когда как… — это было правдой. Обычно я не испытываю дискомфорта из-за своих паспортных данных… Если до зарезу надо быть Светланой Геннадьевной, просто надеваю ненавистный лифчик, рисую губы и ресницы — и вуаля! Получается Света. Гормоны я еще не начинал колоть, так что в женском выгляжу как женщина. Только прическа мальчишеская. Ну и повадки конечно… их трудно менять, ведь уже почти год я не отзываюсь на свое старое имя…
Впрочем… надо быть честным — последний раз я принимал Светино обличье давным-давно… Месяцев семь назад, когда пришлось делать временную регистрацию в Казани. А после этого… после этого как-то и не приходилось.
— А как вас зовут друзья? — спросил меня этот доктор с умными глазами после короткой паузы.
— Сашей, — пробормотал я, сглотнув. — Мне так больше нравится.
2
Да, друзья зовут меня Сашкой или Саней. Иногда дразнят Шуриком, хотя мне и не нравится такое обращение.
Но оно гораздо лучше, чем 'Света'…
На самом деле, я, конечно, привык и к 'Свете'. Все-таки почти двадцать лет ею считался…
Хотя платья решительно отказался носить уже лет с тринадцати. И как матушка ни пыталась купить мне какой-нибудь сарафанчик или юбочку, начисто отвергал все эти детали женского туалета до самых старших классов. Стал надевать только штаны и футболки. Сначала девчачьи. А дальше… дальше все больше пацанские. В четырнадцать отрезал к шутам остатки былой косы, которая и так-то уже не доставала даже до плеч.
Вот только растущие сиськи никуда не мог подевать. Сначала, когда они были поменьше, пытался, конечно, бинтовать… не мог смириться с этим ужасным новшеством в моем облике. Но потом сдался… под бинтами было очень тяжело дышать. А про майку-утяжку я тогда еще ничего не знал.
Я вообще очень долго ничего не знал.
Думал — я один такой уродец.
В детстве я был довольно странной девочкой. Терпеть не мог кукол и игру в резиночку, зато легко мог вломить любому, кто пытался обидеть мою младшую сестру. Но никто особенно на это внимания не обращал, ведь я послушно позволял надевать на себя платьица и заплетать волосы в косичку. Только однажды во втором классе учительница заподозрила неладное, когда я с легкостью пошел следом за мальчишками в мужской туалет. Она даже вызвала матушку в школу и долго терзала на тему, все ли у нас в семье хорошо. Но и тогда родители ничего не поняли. Да и я сам по большому счету тоже. Мне просто было все равно с кем писать и как.
Понял позже… Когда увидел, как медленно но верно начинают набухать два прыщика под школьной блузкой. По началу это просто мешало мне играть в Тарзана и лупить себя кулаками в грудину… Но однажды я подошел к зеркалу и долго смотрел на себя… А потом почему-то очень захотелось заплакать. Мне было почти тринадцать. Жизнь казалась конченой.
Целый год после этого я заматывал растущую грудь медицинским бандажом и отчаянно пытался доказать мальчишкам во дворе, что ничуть не изменился. Им-то было все равно, а мне — нет… Я привык быть сорванцом, драчуном и искателем приключений.
Я мучительно пытался понять, почему мне так плохо. Почему вид крови на прокладках вызывает невыносимые приступы отчаяния… а голые мужские торсы — зависть. И в конце концов решил, что лучше всего смириться… Просто не обращать внимания на весь этот кошмар, который творился с моим телом. Принять его. Стать настоящей женщиной. Я решил, что со временем станет лучше. Пройдет. Я привыкну.
В шестнадцать, когда эта мысль целиком пропитала мое сознание, я впервые за долгое время позволил матери купить мне ворох новой женской одежды и отвести к знакомому парикмахеру. Стал ходит в юбках. Даже пытался краситься, но это действие вызывало такую скуку, что вскоре подаренная мне косметичка плавно перекочевала на стол к сестре.