Печки-лавочки
Шрифт:
– А как он рой Егору Козлову посадил! Ведра, тазы, миски хватайте, кричит, чо попало – стучите! Гром нужен! Я тогда в суматохе Нюрашке Козловой крынок штук пять расколол – они сушились на плетне, я и пошел колышком по им – гром делать…
Засмеялись.
– Нюрашка-то по голове тебе гром не сделала?
– Рой сажал! – тут не до крынок.
– Ой, и башка же у этого Казимирыча!
– А мы как-то…
Вошел Лев Казимирыч… Снял шляпу, слегка – с достоинством – поклонился честной компании.
– Мир дому сему.
– С нами, Казимирыча!
– Дайте стул-то!.. – засуетились.
– По поводу чего сбор? – спросил Лев Казимирыч, присаживаясь на стул к столу.
– Да вот Ивана провожаем. На море едет…
Лев Казимирыч слегка удивился.
– На море?
– Отдыхать. В санаторий. Да вот, Казимирыч, помоги советом: хочет детишек взять, Иван-то, а мы – против, – обратилась к умному Казимирычу Акулина Ивановна, теща Ивана. – У меня сердце загодя мрет – шибко уж маленькие дети-то! А он их потащит. На кой же черт?
– Зачем? – спросил Казимирыч Ивана.
– Чего «зачем»? – не понял тот.
– Детей-то?
– Позагорать… Море посмотреть.
– Ты в своем уме?
За столом замерли. Все смотрели на Казимирыча.
– А что? – спросил Иван.
– Ты хочешь оставить там детей?
– То есть?
– То есть у них там сразу откроется дизентерия… Если еще не по дороге. Папа… ничего умнее не придумал?
– Да?
– Да, – спокойно сказал Казимирыч.
Всем сразу стало как-то легко. Даже весело.
– Вот, Ванька!.. А ведь говорили ему! Говорили! Нет, уперся, дубина!.. Спасибо, Лев Казимирыч!
– Не за что.
– Выпьете, Лев Казимирыч? Махонькую…
– Нет, спасибо. Нельзя.
– Махонькую!
– Нельзя. Спасибо.
– Лев Казимирыч! – полез к старичку с дальнего конца стола мужичок с золотыми зубами. – А вот скажите мне на милость: если намешать алой с тройным одеколоном…
– Да не лезь ты со своим тройным одеколоном! Если уж хочешь знать, то я тебе скажу: «Красный мак» лучше. Лев Казимирыч, у меня к вам другой вопрос: вот, допустим, у вас засорился жиклер…
– Так, – сказал Лев Казимирыч, склонив набочок головку. – Засорился. Прекратилась подача топлива в цилиндры. Ну?
– А мотор работает!
– Мотор не работает.
– Работает!
– Значит, жиклер не засорился.
– Нет, засорился: идет натуральная стрельба.
– Значит, засорился, но не совсем. Логика.
– Споем, Лев Казимирыч?!
В дальнем конце стола, где мужичок с золотыми зубами, услышали «споем» и запели:
А сброшу кольца, сброшу серьги.В шумный город жить пойду…– запела здоровенная курносая девица и скосила… опасный, как ей, должно быть, теперь казалось, глаз на молодого соседа.
Там назову себя цыганкой,Себя цыганкой назову.Раз я сидела и мечталаДа у открытого окна;А чернобровая, в лохмотьях,Ко мне цыганка подошла…Опасный глаз не встревожил молодого соседа. Он о чем-то задумался… Потом потянулся к мужику, у которого жиклер засорился, а мотор работает.
– А дело в том, – сказал он, – что это не жиклер засорился! Понял?!
– А что же?
– Поршни подработались. Кольца. Ты давно их смотрел?
– Я их никогда не смотрел.
– Смени кольца!
А горят свечи восковые;Гроб черным бархатом обшит.А в том гробу лежит девчонка -Да и она крепко, крепко спит.Прислушались было к песне, но… петь вместе не умели, а чего же так сидеть слушать? – не на концерт же пришли.
А на коленях перед гробомСтоит изменник молодой…– Зина! А Зин! – едва остановили крупную девушку. – Давай каку-нибудь, каку все знают. Давай, голубушка, а то уж ты шибко страшно как-то – гроб…
– Эх-х!.. – Сосед Льва Казимирыча, рослый мужик, серьезный и мрачноватый, положил на стол ладонь-лопату; Лев Казимирыч вздрогнул. – Лев Казимирыч, давай что-нибудь революционное! А?
– Спойте хорошую русскую песню, – посоветовал Лев Казимирыч. – «Рябинушку», что ли.
И запели «Рябинушку». И славно вышло… Песня даже вышагнула из дома и не испортила задумчивый, хороший вечер – поплыла в улицу, достигла людского слуха, ее не обругали, песню.
– У Ваньки, что ли?..
– Ну. Провожают. Поют.
– Поют. Хорошо поют.
– На курорт, что ли, едет?
– На курорт. Деньги девать некуда дураку.
– Ваня, он и есть Ваня: медом не корми, дай вылупиться. Нюрка-то едет же?
– Берет. Хочет и детей взять.
– О-о!.. Знай наших!
– Ты поросят-то не ходила глядеть к Ивлевым?
– Нет. Я нонче не буду брать… Одну покормлю до ноября – и хватит. Ну их к черту.
– Почем же, интересно, Ивлевы-то отдают?
– Да почем?.. Двадцать пять, известно. Месячные?
– Месячные.
– Двадцать пять.
– Сходить завтра поглядеть… Я бы боровка взяла одного. Покормила бы уж, черт его бей. Тоскливо без мяса-то, тоскливо.
– Знамо, тоскливо.
– Тоскливо.
Утром Ивана с Нюрой провожали до автобуса. На тракт.
Шли серединой улицы: Иван с Нюрой – в центре, по бокам – тетки, дяди. Иван при шляпе, в шуршащем плаще, торжественный и помятый после вчерашних проводов. Нюрка в цветастой шали, в черной юбке, в атласной бордовой кофте – нарядная, как в праздник.