Павильон
Шрифт:
– О нет, мистер Мартин, мы не собираемся продавать дом.
– Нет? – удивился Мартин. – А ваша матушка сказала совсем другое. Вчера мы с ней перекинулись парой слов через забор. Я, проходя мимо, остановился полюбоваться вашими бегониями – смею заметить, они великолепны, – и миссис Грэхем определенно дала мне понять…
– Что она сказала, мистер Мартин?
Он умолк, припоминая.
– Вообще-то, ничего конкретного. Только не подумайте, что я воспринял это как нечто окончательно решенное.
Она просто посетовала, что ваш дом велик – в том смысле, что у вас слишком много с ним забот, и она сама не прочь бы его продать, если найдется выгодный покупатель.
Алтея слегка покраснела, и мистер Мартин пришел в восхищение. Он был человеком добросердечным и к тому же знал ее с десятилетнего возраста. Тогда она была еще румяной как яблочко, не то что теперь… а он любит, чтобы девушки были румяными. Он подозревал, что Алтее Грэхем тоскливо постоянно сидеть при больной матери. Конечно, миссис Грэхем очаровательная женщина, но у девушки должны быть друзья-ровесники. Она ровесница его Дульчи, а Дульчи месяц назад исполнилось двадцать семь лет. Обе его девочки рано вышли замуж. Разумеется, он скучает по ним, но у молодой женщины должен быть свой дом, муж, дети. Он посмотрел на Алтею, у которой ничего этого не было, и сказал:
– Мистер Блаунт готов хорошо заплатить.
Когда Алтея подошла к дому, миссис Грэхем потихоньку ковырялась в саду. Был теплый солнечный день, прохожие останавливались, чтобы через забор полюбоваться бегониями, и миссис Грэхем было приятно думать, что их восхищение распространяется не только на цветы. Сад – самый выигрышный фон для женщины. Седина у нее почти не заметна, цвет лица и фигура прекрасно сохранились. Мысленно она рисовала свой портрет – изящная, хрупкая дама среди цветов.
Она вошла в дом вместе с Алтеей, на ходу рассказывая, кто проходил мимо и что говорил.
– А Харрисоны и мистер Снед придут на бридж. Так что испеки пирог и хорошенькие маленькие булочки. Приятно будет посидеть в саду. «Санглим» купила? Интересно, успею я помыть голову и уложить волосы? Сделаем это до ленча, потому что после ленча я буду отдыхать.
– Мама, ленч нужно сначала приготовить. Может, ты сама помоешь?..
Наступила пауза, после которой миссис Грэхем с мягкой укоризной сказала:
– Иногда ты не очень деликатна, дорогая. Нехорошо все время напоминать мне, что я для тебя обуза.
– Мама, ну что ты…
– Ничего, дорогая, – миссис Грэхем храбро улыбнулась. – Все замечательно, я не жалуюсь. Просто миссис Харрисон все умеет вывернуть наизнанку, а тут у нее будет хороший повод. Как я хочу испробовать «Санглим»! Но, конечно, для тебя главное – ленч. – Внезапно она широко улыбнулась. – У меня есть идея, дорогая! Мы все успеем, если не будем долго раскачиваться. Все-таки займемся моей головой, это очень важно. Знаешь, в субботу у миссис Джастис вечеринка с коктейлями, и я не хочу откладывать пробу «Санглима» на последний момент. Вдруг он мне не подойдет? Так что сделаем это сейчас. А на ленч можно приготовить омлет и доесть вчерашний пирог! Он у тебя очень хорошо получился, но гостям все равно его не хватит. Так что поторопись, дорогая, поторопись, и увидишь, что у нас все прекрасно получится!
Проба «Санглима» прошла успешно. И только во время укладки густых светлых волос Алтея наконец спросила:
– Что такое ты сказала мистеру Мартину? Почему он решил, будто мы продаем дом?
Миссис Грэхем рассеянно сказала:
– Мистеру Мартину… Дорогая, думаю, эта бигуди плохо держится. Придется переделать.
Алтея сняла бигуди и закрутила прядку чуть крепче.
– Да, мистеру Мартину. Он, проходя мимо, похвалил наши бегонии, и ты, похоже, намекнула ему, что мы желаем продать дом.
Миссис Грэхем в ручное зеркало разглядывала бигуди на затылке.
– Знаешь, я уже не раз думала… за дома сейчас дают очень хорошую цену.
– Нам придется покупать новый дом, и за него тоже спросят хорошую цену.
– О, но совсем не обязательно сразу же что-то покупать. Я хотела бы попутешествовать. В круизе встречаешь иногда очаровательных людей. Харрисоны в прошлом году ездили и остались очень довольны. Уезжали на всю зиму и вернулись только весной. Представляешь, как это было бы восхитительно!
– Харрисоны могут себе это позволить. А мы нет.
– О, но мы получим деньги за дом.
– А на что будем жить, когда истратим капитал?
– Но дорогая, на что люди живут? Все так делают, Харрисоны годами так делают, она мне говорила. Предположим, мы тратим пятьсот фунтов в год. Я не знаю, но предположим. Не знаю, сколько процентов мы сейчас получаем, но когда заплатишь налоги, остается так мало, как будто мы ничего и не получали, – вот и нужно отправиться в круиз. Понимаю, дорогая, что тебя и так все устраивает.
Ты больше меня выходишь из дому, а я… я временами уверена, что стала бы гораздо лучше себя чувствовать, если бы могла немного развеяться, уехать из Гроув-Хилла. Элла Харрисон тоже говорит, что мне нужно встречаться с новыми людьми и вести более светскую жизнь. Она говорит, я еще вполне молодая женщина. Мне было всего семнадцать, когда я тебя родила; так что она даже не верит, что тебе двадцать семь лет.
Алтея коротко засмеялась.
– Это что же, комплимент мне?
Миссис Грэхем самодовольно улыбнулась.
– Нет, дорогая, боюсь, что нет. Просто ей не верится, что у меня такая взрослая дочь. Она думала, что твой отец раньше был женат и что ты – моя падчерица. Смешно, конечно, но я могу понять, почему она так решила.
Алтея посмотрела в зеркало на их с матерью отражения.
Миссис Грэхем даже в бигудях и зажимах выглядела красивой. Легенда о замужестве в шестнадцать лет была, конечно, слишком экстравагантной. Ей был двадцать один год, через год родилась Алтея, и сейчас миссис Грэхем было сорок восемь. Она отлично знала, что Алтее это известно, но упрямо отодвигала год свадьбы на пять лет назад.