Патриот
Шрифт:
Наградив каждого из сетебросателей хорошим пинком, Ангва метнулась в противоположном направлении, пинком же распахнула ближайшую дверь, вбежала и захлопнула дверь изнутри.
Оказалось, она попала в каюту с собаками. Те сразу вскочили, разинули было пасти — и тут же обмякли. Вервольф, в каком бы облике он ни пребывал, обладает властью над другими животными — они сразу съеживаются и пытаются придать себе как можно более несъедобный вид. Ну и что с того, такой вид власти — тоже власть.
Не обращая на собак внимания, Ангва бросилась к койке и отдернула занавеску.
Лежащий человек открыл глаза. Это оказался клатчец, но клатчец, бледный от слабости и боли. Вокруг глаз человека темнели круги.
— А-а, — произнес он, — значит, я уже умер и попал в рай. Ты гяурия?
— Поосторожнее с выражениями, — огрызнулась Ангва, опытным движением разрывая занавеску надвое.
Она обладала некоторым преимуществом над оборотнями мужского пола и прекрасно отдавала себе в этом отчет. Если обнаженный вервольф оказывается женщиной, это порождает меньше недовольства. Но больше приставаний. Поэтому необходимо как можно быстрее чем-то прикрыться — из соображений скромности, а также во избежание ненужных треволнений. Умение мгновенно соорудить из подручных материалов импровизированное одеяние является одним из малоизвестных талантов, свойственных вервольфам.
Вдруг что-то заставило Ангву замереть на месте. Разумеется, для непривычного глаза все клатчцы на одно лицо. Так же, впрочем, как и все люди для вервольфа — последнему все лица одинаково аппетитны. Но Ангва развила в себе умение различать людей.
— Ты принц Куфура?
— Да. А ты?..
Распахнувшись от мощного толчка, дверь с силой ударилась о стену. Ангва, в свою очередь, мгновенно прыгнула к окну и отшвырнула в сторону засов, удерживающий ставни. В каюту сразу хлынула вода, едва не сбив ее с ног, но, преодолев напор волны, Ангва сумела взобраться на подоконник и перевалиться за борт.
— Наверное, просто проходила мимо… — пробормотал принц Куфура.
Ахмед 71-й час высунулся наружу и осмотрелся. Корабль тяжело вздымался и опускался. Докуда хватало глаз, бились сине-зеленые, отороченные пламенем волны. В таком море долго не поплаваешь.
Опустив голову, Ахмед поглядел вдоль борта корабля туда, где, вцепившись в буксировочный трос, висела Ангва.
И вдруг подмигнул ей. Затем голова Ахмеда скрылась, и до нее донеслись слова:
— Наверное, утонула. Все по местам!
Чуть позже на палубе тихонько хлопнула крышка люка.
В безоблачном небе взошло солнце.
Наблюдатель, окажись таковой рядом, обязательно заметил бы, что зыбь на данном крохотном клочке морской поверхности колышется немного не так, как везде.
Также не исключено, что у него вызвал бы интерес и кусок трубы, издающий едва слышное бормотание.
А если бы наблюдатель ухитрился приложить к трубе ухо, то услышал бы следующее:
— …Пришла мне в голову, когда я задремал. Трубка, два расположенных под углом зеркала — вот оно, решение всех наших проблем с проветриванием и определением направления!
— Поразительно. Трубка-Которая-Видит-И-Через-Которую-Можно-Дышать.
— Но, ваша светлость, как вы догадались, что прибор называется именно так?
— Повезло, угадал.
— Эй, кто-то переделал мое сиденье и педали, мне теперь УДОБНО…
— Ах, да, чуть не забыл, капрал, пока ты спал, я снял с тебя мерку и сделал сидение более анатомически соответствующим…
— Снял мерку?
— Ну да, я…
— Снял мерку с… моей области седла?
— О, мне было совсем нетрудно, дело в том, что анатомия — моя страсть…
— Да неужели? Страсть? В таком случае еще раз тронешь мою анатомию, я тебе…
— Эй, там какой-то остров!
Издав резкий скрип, трубка повернулась.
— Лешп, не иначе. А вон и люди. По педалям, господа. Уходим на дно!
— Если он будет у штурвала, мы действительно пойдем на дно…
— Шнобби, заткнись.
Трубка исчезла в волнах. Затем вверх вырвался мощный поток пузырьков, принесший с собой ошметки спора по поводу того, в чьи обязанности входит затыкать трубу пробкой. После чего клочок моря, и прежде пустой, опустел еще больше.
Рыба упорно не шла.
А Дубина Джексон уже почти созрел. Сейчас он сожрал бы кого угодно, даже кальмара любопытного.
Но море словно бы обезрыбело. К тому же оно неправильно пахло. И шипело. Из глубин всплывали пузырьки. Достигнув поверхности, они лопались, испуская запах серы и тухлых яиц. Должно быть, поднимаясь, новая земля разбередила морское дно и изрядно взбаламутила ил. Возьмем, к примеру, пруд — и кто только не живет там на дне: и лягушки, и жучки, и еще всякие твари, — а тут целое море…
Дубина Джексон сосредоточился, пытаясь повернуть ход мыслей вспять, но мысли все поднимались и поднимались из глубин, как… как…
И куда, спрашивается, подевалась рыба? О, накануне ведь был шторм, но обычно в этих местах после шторма рыба ловится еще лучше, потому что шторм… расшевеливает…
Плот закачало.
«Может, и в самом деле стоит отправиться домой? — подумал он. — Но это означает оставить землю клатчцам. Нет, только через мой труп!»
Предательский внутренний голосок ехидно заметил: «Кстати, тело господина Хонга так и не нашли. Во всяком случае, самых главных его частей».
— Знаешь что, пожалуй, пора возвращаться, — сказал Дубина Джексон, обращаясь к сыну.
— Ну вот, — скривился Лес. — Опять моллюски и водоросли на ужин?
— А что такого плохого в водорослях? — возразил Джексон. — В них масса питательных… водорослей. И полно железа. Железо для тебя очень полезно.
— Почему бы тогда не сварить якорь?
— Не дерзи отцу, сынок.
— У клатчцев с собой хлеб, — продолжал Лес. — И мука. И дрова…
Дубина Джексон болезненно поморщился. Ему так и не удалось заставить водоросли гореть.