Чтение онлайн

преследует меня.

Эта мысль лишила душевного равновесия.

Птица, Теплая Птица! Я жаждал сохранить ее, и меньше всего на свете

меня беспокоило то, как жалок я сейчас.

– Скорее.

– Не волнуйся, конунг, - отозвался Шрам.

Конунг? Для кого-то я еще был конунгом…

Но откуда взялся Шрам? И почему он спас меня? Мы оставили его, избитого

до полусмерти, подыхать в Джунглях… Николай! Умирающий истопник силился

мне что-то сказать:

– Он… здесь…

Быть может, Николай имел в виду именно Шрама?

Впрочем, неважно. Важно то, что я жив. Жив благодаря игроку, которого по

моему приказу зверски избили, - но это тоже неважно. Приказ отдавал не я, а

конунг Московской резервации Артур.

– Марина, – прошептал я.

Образ рыжеволосой девушки понемногу заполнял мое сознание, и он занял

бы его полностью, если бы впереди не возник поезд. Мой поезд.

Он стоял, черный от копоти, маскировка содрана, лишь красная звезда на

лбу тепловоза блестела в сгустившихся сумерках. Из трубы от буржуйки,

выведенной прямо в стену, струился сизый дымок. Хороший дымок, такой бывает

от березовых жарких дров.

Шрам достиг кабины.

– Прости, конунг.

Он аккуратно опустил меня на снег и, впрыгнув на ступеньку, несколько раз

постучал в дверцу. Глухие удары исчезли внутри тепловоза, отозвавшись мертвой

тишиной.

Но вот послышалось, будто в глубине норы заворочалась потревоженная

лисица.

– Кто?

– Это я, Олегыч, - отозвался Шрам.

Дверца кабины со скрипом распахнулась. Машинист высунулся наружу. Он

был черен, как и его тепловоз, лишь глаза (красные звезды?) блестели холодным

огнем. В руках Олегыча был автомат.

– Шрам? – глухо сказал он. – Кто с тобой?

– Конунг. Он ранен.

– Скорее, - одними губами прошелестел Олегыч.

Шрам поднял меня и внес по ступенькам в кабину. Дверь захлопнулась.

Здесь все было по-прежнему.

Обняло тепло от печки, теплые невидимые пальцы приятно защекотали в

носу. Я чихнул.

Пахло распаренной тваркой и концентратом. Во рту тут же собралась

слюна, и я вспомнил, что чертову прорву времени ничего не ел.

– Клади его на мою постель, - распорядился Олегыч.

Он суетился: сунул автомат в переплетенье каких-то проводов, где его,

пожалуй, потом и не найдешь, подкинул в печку большое березовое полено, хотя

и без того жарко. Чувствовалось: машинист рад.

Шрам опустил меня на постель.

– Олегыч, есть, – попросил я.

– Один момент.

Я поглощал горячий концентрат, как растения в жаркий полдень редкий

дождь, и чувствовал, что тело мое наполняется живительной силой.

Олегыч между тем приволок какие-то тряпки и перевязывал мне плечо.

Ранение было пустяковым, - состояние оцепенения вызвал во мне

пережитый страх, сильнее страха смерти. Страх с уродливой ухмылкой мутанта,

страх-мутант, который теперь, под воздействием тепла, покоя, и осторожных рук

Олегыча, медленно уходил, испарялся, как капелька влаги на щеке.

– Спасибо, Олегыч.

Я отдал машинисту пустую миску и приподнялся.

– Лежи! – испугался он.

Я послушно опустил голову на твердую подушку.

Огонь мерцал, скованный железом печки, гудел в тщетном стремлении

вырваться на свободу. Шрам сидел за столом, подперев голову кулаком. В

красноватом свете буржуйки его изуродованное лицо выглядело печальным.

Перед ним стояли три закопченные кособокие кружки.

Олегыч, порывшись в проводах, выудил бутыль с зеленой жидкостью.

– Последняя, - слегка смущаясь, сообщил он.

Темная зеленка, блестя, потекла в кружки, приятно запахло спиртом.

Полную до краев кружку, Олегыч протянул мне.

– За что выпьем? – кашлянув, спросил он.

«За отряд», - хотел предложить я, но Шрам меня опередил.

– За Николая, - мрачно сказал он и одним глотком осушил кружку. Не

моргнув и глазом, закусил тваркой.

– За Николая, - вздохнул Олегыч.

– За Николая.

Перед моими глазами возникло лицо моего истопника, но не мертвое, а

живое, когда мы с ним выпивали в вагоне конунга. Точно так же потрескивала

буржуйка, а за стенкой вагона повизгивал ветер.

– Еще, конунг?

– Не хочу, Олегыч. И не называйте меня больше конунгом, хорошо? Какой я

теперь, к черту, конунг?

– И как нам тебя называть?

– Называйте… Островцевым… Нет, лучше просто Андреем.

– Андреем, так Андреем, - пожал плечами Олегыч.

Мы замолчали. Каждый думал про свое, но, надо полагать, во многом это

«свое» совпадало.

– Олегыч, - вспомнил я. – Где пулеметчик, как его, Горенко?

– Мертв, конунг … то есть Андрей, - пережевывая тварку, отозвался

машинист. – Как ты с отрядом ушел, так почти сразу нагрянули питеры. Горенко

убили, я в двигательном отсеке схоронился, а Шрам… Шрама разве поймаешь.

Нечто похожее на улыбку мелькнуло на изуродованных губах.

– Кстати, Шрам, как ты здесь очутился?