Пансион
Шрифт:
Я крпился изо всхъ силъ и не мигая смотрлъ на медленный и почему-то казавшійся мн страннымъ и непонятнымъ ходъ огромнаго блестящаго маятника.
Моя мать и Тиммерманъ, условились о подробностяхъ. Тиммерманъ уврялъ, что мн будетъ хорошо, что и онъ, и жена его обратятъ на меня исключительное вниманіе и будутъ постоянно слдить за мною.
Мать то краснла, то блднла. Я видлъ, что она хочетъ сказать что-то — и не ршается. Наконецъ, она ршилась.
— Я одного боюсь, — сказала она, — какъ это онъ, съ непривычки, будетъ спать въ большомъ дортуар…
Тиммерманъ мотнулъ головою, глубокомысленно сжалъ губы и вдругъ крикнулъ:
— Въ такомъ случа я вотъ что сдлаю. У меня есть комната, гд помшаются четыре самыхъ лучшихъ ученика изъ старшихъ класовъ. Это благоразумные молодые люди, и отъ нихъ онъ, надюсь, не увидитъ дурного примра. Я помщу его съ ними. Если угодно, пойдемте, я сейчасъ покажу его будущую спальню…
Мы поднялись по широкой лстниц въ третій этажъ.
Я, право, кажется, боясь что вотъ того и гляди полъ разступится передо мною и меня поглотитъ бездонная пропасть, слдовалъ за матерью и Тиммерманомъ. Этотъ Тиммерманъ, съ его краснымъ лицомъ, золотыми очками и разввающеюся прядью волосъ, казался мн очень страшнымъ и таинственнымъ, Даже его ободрительнымъ тономъ повторяемое: «М-m… mon enfant!» только еще усиливало мою тоску и трепетъ.
— Da sind unsere Schlafzimmern! — объяснялъ Тиммерманъ, отворяя то одну, то другую дверь.
Передо мною мелькнули длинныя, унылыя комнаты, заставленныя рядами желзныхъ кроватей. Я еще никогда не видалъ тогда больничныхъ палатъ, и потому не могъ найти тутъ съ ними сходства. Мн эти дортуары просто, безъ всякаго сравненія, показались чмъ-то уже совсмъ ужаснымъ. Несмотря на ясное морозное утро, въ нихъ было мрачно, холодно и сразу изъ отворенной двери обдавало дурнымъ воздухомъ.
Я видлъ, какъ моя мать невольно поморщилась.
Тиммерманъ тоже врно замтилъ произведенное на нее впечатлніе и поспшилъ объяснитъ:
— Здсь еще не топлено, теперь только что убрали, потомъ откроютъ форточки на два часа и затмъ уже топятъ печи къ вечеру. А воспитанниковъ въ теченіе дня въ дортуары не пускаютъ…
— Aber bitte! — заключилъ онъ, поспшно закрывая двери, указывая дорогу дальше и несясь впередъ такъ, что мы едва за нимъ поспвали.
Пройдя еще одинъ корридоръ, мы вошли въ просторную комнату, наполненную книжными шкафами, съ большимъ письменнымъ столомъ и витринами съ коллекціями минераловъ. Тутъ-же помщалась электрическая машина, а въ углу, на подставк, стоялъ человческій скелетъ.
Я взглянулъ на него и тотчасъ-же опустилъ глаза отъ ужаса. Я хорошо зналъ, что это такое, но до сихъ поръ видалъ скелеты только на картинкахъ. Мн вдругъ показалось, что этотъ черепъ глядитъ прямо на меня своими двумя большими круглыми глазными впадинами и насмшливо скалитъ зубы.
— Это мой рабочій кабинетъ! — сказалъ Тиммерманъ. — Вотъ тутъ рядомъ и комната, про которую я говорилъ. Вы видите, онъ будетъ всегда подъ моимъ наблюденіемъ…
Онъ подошелъ къ запертой на ключъ двери, отворилъ ее, и мы вошли въ просторную спальню, гд стояло четыре кровати, но было достаточно мста, по крайней мр, еще для четырехъ. Эта комната производила уже нсколько иное впечатлніе, чмъ общіе дортуары. Воздухъ въ ней былъ гораздо лучше, кровати имли опрятный видъ, у каждой кровати стоялъ столикъ. Между двумя низенькими окнами помщался большой столъ и нсколько стульевъ:
— Вотъ тутъ онъ можетъ иногда, если захочетъ, и заниматься, приготавливать уроки! — замтилъ Тиммерманъ.
— Да, конечно, здсь ему будетъ лучше! — сказала моя мать, осматривая спальню.
Не будь этой комнаты, она бы, я думаю, не говоря худого слова, увезла меня и не отдала въ пансіонъ.
Тиммерманъ опять взялъ меня за руку, опять ободрительно проговорилъ: «М-m… mon enfant» и спросилъ, когда же я окончательно пріду?
— Да чмъ скоре, тмъ лучше! — отвтила мать. — Я узжаю на этихъ дняхъ въ Петербургъ и хотла бы все это устроить до моего отъзда.
— Это очень легко! — сказалъ Тиммерманъ, подергивая себя двумя пальцами за кончикъ лоснившагося, краснаго носа, что, какъ я потомъ узналъ, онъ всегда длалъ въ боле или мене ршительныя минуты. — Хоть завтра же мы готовы принять его и, чтобы не терять времени, сейчасъ мы и ршимъ, въ какой классъ онъ поступитъ… немножко проэкзаменуемъ…
У меня похолодли руки и ноги, и замерло сердце. Я уже совсмъ ни помнилъ, какъ мы вышли изъ спальни, какъ прошли мимо страшнаго скелета, какъ спустились по лстниц и снова очутились въ зеленой пріемной съ медленнымъ, унылымъ маятникомъ.
Тиммерманъ какъ-то бокомъ подскочилъ къ стн, на которой въ деревянной рамк висло распредленіе уроковъ по классамъ.
— Учитель исторіи теперь свободенъ, а потомъ можно будетъ и изъ другихъ предметовъ проэкзаменовать.
Онъ отворилъ дверь въ слдующую за пріемной комнату и крикнулъ своимъ скрипучимъ дискантомъ:
— Касподинъ Ифановъ, пожалюйте въ пріемная!
Хотя я и очень былъ встревоженъ и растерянъ, но все же голосъ Тиммермана живо напомнилъ мн въ первой разъ запвшаго молодого птуха.
Вошелъ неуклюжій, длинный, сухой человкъ среднихъ лтъ съ маленькими слезившимися глазками, съ красноватымъ носомъ и желтыми длинными волосами, падавшими на лобъ. Тиммерманъ представилъ его моей матери и сталъ объяснять, въ чемъ дло. Между тмъ я пристально глядлъ на этого некрасиваго и страннаго, одтаго въ потертый черный фракъ человка. Я тотчасъ-же замтилъ, что этотъ господинъ то и дло поправляетъ и надвигаетъ себ на лобъ волосы блдной дрожавшей рукою, и къ изумленію своему, увидлъ у него подъ волосами большую мясистую шишку. Ее-то такъ тщательно и прикрывалъ Ивановъ.
Выслушавъ Тиммермана, Ивановъ обратился ко мн и улыбнулся.
— Ну, пожалуйте сюда, — сказалъ онъ тихимъ голосомъ и опять улыбнулся.
И вдругъ, несмотря на все мое волненіе, на тоску, страхъ и ужасъ, я тоже улыбнулся ему въ отвть и сразу почувствовалъ, что люблю и его, и его старый потертый фракъ, и его красный носъ, и слезящіеся глазки, и безобразную, плохо прикрывающуюся волосами шишку,
Я бодро подошелъ къ Иванову и вопросительно взглянулъ на него. Онъ посадилъ меня рядомъ съ собою и сталъ задавать мн вопросы, сначала изъ русской, потомъ изъ всеобщей исторіи.