Чтение онлайн

— Вавкина сажали не мы, — поправил Догановский. — Шевырдяев исчез, а Вавкин временно исполняет его обязанности.

— И будет исполнять до пришествия Страшного суда? Он же лапти навострил, бежать наладился.

— Дальше сельсовета не убежит. — Догановский устало отмахнулся. — И вы его, пожалуйста, из правления не гоните.

— Кому он нужен? Над ним вся деревня смеется. Из-за него середняк в колхоз не идет. Да что, в самом деле, у нас людей нет? Поставьте хотя бы Фонарева. Заявляю прямо: будете Вавкина тащить в руководство, поеду в райком.

— Райком в курсе дела, товарищ Платонов. Вы человек новый, с народом не познакомились, потому и взаимное непонимание. Известно ли вам, что Вавкин и Чугуев батрачили у помещика Огонь-Догановского?

— Нет, неизвестно.

— Ну вот. Оба они батрачили у помещика и женились на родных дочерях его приказчика. Все это происходило, естественно, до революции. И в данный момент имение «Услада» разграблено. Художественные ценности усадьбы объявлены народным достоянием и подлежат революционной охране. У нас документ есть. Согласно акту хранителем ценностей назначен бывший приказчик Потапыч, который, как вам известно, давно пребывает по ту сторону добра и зла. Короче говоря, имение разграблено. А Вавкин и Чугуев, естественно, умывают руки.

— Сядемцы болтают, что Вавкин закопал какое-то барахло, а его украли, — вспомнил Роман Гаврилович.

— Знаю. Слухи распускает супруга Вавкина, чтобы притупить вашу бдительность. А между тем мне кое-что известно. Только, дорогой Роман Гаврилович, поймите меня правильно, все, что я вам сейчас сообщу, должно до поры до времени остаться между нами. Известно, например, что у Вавкиных находится бронзовый подсвечник, упомянутый в акте.

— Понятно. А кто такой Чугуев? Настасья намекает, что он отравил первую жену, что он же отравил Шевырдяева…

— Вы ее больше слушайте. Чугуев — отличный специалист по сельскохозяйственным механизмам. Где-нибудь в Америке был бы процветающим фермером. Мужик умный. На бессмысленные глупости неспособный. При ликвидации товарищества его основательно потрясли. Не исключено, что он успел кое-что припрятать. А теперь, дорогой Роман Гаврилович, поймите меня правильно. Если его сегодня, предположим, раскулачить и выслать за пределы района, то припрятанного барахла мы с вами никогда не увидим. Но не увидит его и государство. Таковы факты. Сообразуясь с обстановкой, мы с товарищем Орловским разработали тактику, в которую я вас и посвящаю. Тактика проста, но сугубо секретная. Заключается она в том, чтобы на припрятанные незаконно ценности навели нас те самые мужички, которые их закопали.

Вавкина я хорошо знаю. Добром от него ничего не добиться. Пока он председатель правления колхоза, реализовать ценности он не в состоянии. Он каждый день на людях. Он виден, как клоп на подушке. Понятно? И Чугуев на виду. Однако в самое ближайшее время оба мужичка должны тряхнуть мошной. Чугуеву придется к весне покупать зерно. А Вавкин под угрозой судебного преследования обязан к первому марта вернуть колхозу все ворованные семена. Наша задача проста: сохранять терпение и секретность, тем более что…

Дальнейшую беседу пришлось прекратить. Явился Емельян Фонарев и известил, что Вавкин не может читать доклад, поскольку жена залила бумаги керосином. А Катерина вообще не желает являться. Лежит на койке и плачет.

— Безобразие! — рассердился Догановский.

— Почему безобразие? — возразил Роман Гаврилович. — Душевная женщина.

Емельян бросил косой взгляд на Романа Гавриловича и сказал:

— Да. Завлекательная. Неохота, а полюбишь.

— Я не об этом, — раздраженно пояснил Роман Гаврилович. — Я про нее говорю. Любила по-настоящему.

— Мало что. Она и Чугуева любила.

— Болтовня. У Чугуева жена есть.

— То другое дело. Та подвенечная, эта для души.

— Большой ты специалист. Ступай в читальню, проверь, чтобы все было чин чинарем. Стол надо застлать, воду поставить…

— А как же Катерина?

— Катерину не трогайте. Она не в себе. Ей предъявили для опознания френч Шевырдяева. Френч пробит пулями.

— Вон что! — Емельян встрепенулся. — На что хошь спорю, стрелял кто-то из наших. Как думаешь, можно по дыркам разобрать, из винтовки или из нагана?

— Не знаю. Ступай, народ собирай.

— Может быть, повестки разнести? — предложил Догановский. — Пригласительные билеты, а? Все-таки торжественное собрание, регистрация колхоза…

— Какие билеты? — не понял Емельян. — Что они, в кино идут? Не беспокойтесь, Клим Степаныч. Чего-чего, а людей я тебе обеспечу… А Катерине-то ждать теперича, окромя меня, некого! Верно?

Он подмигнул Роману Гавриловичу и хлопнул дверью.

В объявлении о собрании Емельян сделал красным карандашом хитрую приписку: «Явка членам колхоза имени Хохрякова обязательна». Приписка намекала, что единоличникам вход хотя и не запрещен, но в их присутствии особо не нуждаются.

Кто-то пустил слух, что у единоличников отберут землю, а взамен нарежут на отшибе облоги.

Возле объявления, повешенного дней пять назад, тревожно шутили, обменивались догадками, провожали глазами молчаливого Платонова. Женщинам снились дурные сны, старухам являлись видения.

За час до начала стал собираться народ. Шли женщины в глаженых платках, степенные мужчины, старики с палками. Кузнец Кабанов причапал с длинной скамьей на плече. К двум часам у избы-читальни оказалась вся Сядемка: и колхозники и не колхозники. Грузный Догановский с трудом протиснулся к столу президиума. Из того, что он советовал, ничего не сделали. Торжественности не чувствовалось. На стене висел выцветший плакат, писанный сажей: «Долой махаевщину». За столом, застланным тканевым одеялом, сидели опухший с многопраздничного похмелья Петр, грязный, как дворняга, Пошехонов. На председательском месте находился мрачный Емельян, на самом краю Вавкин с перевязанным глазом.