Отряд
Шрифт:
– Изволь, изволь… - Митька явно был обижен и - наверное, под влиянием инока Паисия - жаждал справедливости.
– Ты ведь даже нам самого важного не сказал - в чем наше главное дело? Используешь, как медведь пчел. А ведь не грех нам то знать, а?
Иванко хотел было что-то ответить, но внезапно сконфузился, покраснел. А ведь и впрямь - прав Митька! Новым своим людям ничего-то толком не рассказал товарищ разбойного приказу дьяка. Не рассказал, потому как, наверное, где-то в глубине души считал их гораздо ниже себя. И в самом деле - кто он, Иван Леонтьев? И кто - они. Служилый человек из детей боярских - рода, пусть крайне обедневшего, зато древнего, и - мелкие монастырские людишки-оброчники. Однако без этих оброчников вряд ли можно было что сладить здесь, в Тихвине. А дело важное, главное - и сам дьяк разбойного приказу Тимофей Соль многого от Ивана ждал. Главное дело…
– Главное дело - хлеб, Митрий, - покусав нижнюю губу, просто сказал Иван.
– Хлеб, понимаешь? В Москве. Да по всей Руси-матушке, окромя северов, - голод страшный.
– То я слыхал… Хлеб, значит… А тот купчина московский…
– Гад, каких мало! Понимаешь, он не так сам по себе важен, как… - Иванко, волнуясь, сбивался, начинал сначала, стараясь не отступать от главного.
– Царь Борис Федорович что только не делает во спасение голодающего народа русского. Работы на Москве устроил - дабы хоть какую-то деньгу людям заплатить, хлеб велел по одной - разумной - цене продавать. Так разве ж наши купцы-сволочи тако поступать будут? Такие гады среди них есть - если могут на смертушке людской нажиться, наживутся, псинищи! Не хотят жито по установленной цене продавать, все свою выгоду ищут… вот и тот московский купчина, Акинфий его зовут, Акинфий Козинец… тоже выгоды ищет, да не для себя одного - нелюдью купеческой послан торговые пути вызнать. Ой, чую - запродаст посевной хлеб свеям!
– Нешто у свеев своего хлеба мало?
– Пусть и не мало, так все сделают, чтоб врага своего - нас - ослабить. Акинфий Козинец - предателя хуже. Я запозднился чуть, думал, купчишки своего человечка к осени ближе пошлют, с урожая. Одначе на тебе - и посевным житом не побрезговали. Им-то что - пусть на Руси люди друга дружку поедом едят, у них, купцов, своя выгода - людоедская. И надо эту выгоду им поломать, не допустить сей гнусной продажи, сорвать, да все пути тайные вызнать. Ничего задачка?
Митька покачал головой:
– Трудная…
– И много чего от нее зависит!
– Постой… - Отрок вдруг наморщил лоб, задумался.
– Нешто жито свое московские купцы где-нибудь поближе продать не могут? Эва махнули - в Швецию!
– Поближе?
– Иванко усмехнулся, хотя карие глаза его по-прежнему оставались серьезными.
– Могут и поближе. И продают. Только там, поближе, опаснее - государевы слуги не дремлют. А здесь… Вроде никто и не подумает. Акинфий Козинец тот еще черт, думаю, и смерть таможенника с ним связана.
– Ну, теперь-то мы этого Козинца не достанем, - протянул Митрий.
Иван ухмыльнулся:
– Не достанем? Как знать, как знать. Не думаю я, чтоб Козинец со своим обозом в Архангельский городок пошел, - так и в самом деле слишком уж длинный путь получается. Зачем, если через Тихвин все уладить можно? Козинец ведь и послан улаживать.
– Почему ж ушел?
– Ушел? А кто тебе сказал, что он ушел? Скрылся на время в дальних лесах - я так мыслю. Видать, напугали… А кто его мог напугать?
– Кто?
– эхом переспросил Митрий, хотя сам уже догадывался кто.
– Судебный старец Паисий - больше некому. Что-то он там такое раскопал.
– Так пойди к нему да спроси, - посоветовал Митрий.
Иван улыбнулся:
– Не так-то все просто, парень. К Паисию сперва приглядеться надо - я затем и Прохора в монастырь отправил. Как думаешь, справится Прохор?
– Прошка-то?
– Митька засмеялся.
– Конечно, справится! Он ведь не только кулаками махать, у него и ум имеется… правда, ленивый вельми. Но справится. Только ему все об главной цели обсказать надо. И про хлеб, и про купца этого, Козинца.
– Обскажем, - потянувшись, заверил Иван.
– Завтра в шайку свою пойдешь, к этому, ушастому…
– Онисиму Жиле.
– Вот-вот, к Онисиму. Настропалишь там его, есть у меня одна придумка…
Придумку свою Иванко тут же и обсказал Митрию. Отрок слушал внимательно, не перебивая. Только вот улыбки сдержать не смог - слишком уж все несерьезно выходило. Впрочем, кому несерьезно, а кому и… Митрий шмыгал носом - почему-то очень уж смеяться хотелось. И еще одно хотелось…
Спросить, а правда ли говорят, будто царь на Москве - ненастоящий?!!
Так и не спросил про то Митька, постеснялся. Не о царе надобно было сейчас думать, о хлебе. Хлеб - всему голова!
Глава 12.
Судебный старец
Паки же древле враг наш диявол, не хотя роду християнского видети в добре, вложил в человецы лукавство, еже есть лихоимествовать, и введе многих людей в пагубу. Новый Летописец. О разбойницех и о посылке на разбойников
Июнь 1603 г. Тихвинский посад
Хэк!
Прохор словно игрушку опустил тяжелый колун на кряж. Чуть посопротивлявшись для вида, кряж недовольно скрипнул и развалился на две половины. А уж дальше дело пошло - располовиненные-то поленья куда как легче колоть. Прохор ими и не занимался, откидывал послушникам, сам же махал колуном - половинил кряжи. Ловко это у него получалось, ухватисто - будто морды в сходящей драке бил.
Хэк! Хэк!
Только летели по сторонам щепки.
Мимо проходившие чернецы невольно остановились полюбоваться:
– И ловок же ты, паря!
– Да уж, силой Господь не обидел!
– Прошка обернулся, тряхнул рыжеватой прядью - красавец парень: силен, статен, голубоглаз, на подбородке бородка курчавится. А как дрова колет - любо-дорого посмотреть. Вот монахи и смотрели, правда недолго, - по делам шли.
– В послушниках у нас?
– уходя, обернулся один, скромненький, умноглазый, иеромонах Варфоломей. Прошка знал уже - те чернецы, что грамотны и слово Божие истово проповедовать могут, священниками-иеромонахами становятся. Не все, конечно, а отцу архимандриту угодные. Вот и Варфоломей был из таких - большое влияние имел в обители Богородичной, с Паисием, старцем судебным, приятельствовал.