Чтение онлайн

Артем Поройков работал механиком в заволжском совхозе и в семье бывал наездами. Его жена Вика, технолог одного из цехов подшипникового завода, часто задерживалась на работе, и Алеша, сын Марины, по вечерам ходил в детский сад за двоюродной сестренкой.

Александр Николаевич убежденно считал, что в каждой настоящей семье постоянно должны быть малыши. Он любил своих внуков и, как он говорил, грелся около них.

— Ладно. Подожду, — сказал он и подумал, что сегодня привычного вечернего отдыха не будет.

Вся квартира с ее намытыми, крашенными светло-желтой краской полами, со всеми выстиранными занавесками и вышивками застыла в ожидании праздничного торжества, которому она должна была жертвенно служить в этот вечер. И некуда прилечь и нельзя заняться каким-либо хозяйственным делом, побриться и то негде. Ничего нельзя сейчас сделать без того, чтобы не нарушить этой парадной готовности.

Старый Поройков сел к раздвинутому во всю длину столу.

«А ведь мать и гостей, чего доброго, назвала». Кто-то вот-вот придет первым, церемонно поздоровается, сядет на стул у стены и замолчит. Он будет попросту томиться, за ним еще придут скучные гости, и вместе с ними придется томиться Александру Николаевичу. Заявятся с гулянья внучата и затихнут где-нибудь в уголке. А Варвара Константиновна начнет ахать и извиняться, что не успела управиться; вместе с Мариной примется расставлять на столе собранную по соседям посуду, таскать пироги, блюда с колбасой, винегретом и селедкой… И так до тех пор, пока, наконец, все тесно не рассядутся вокруг стола, пока не выпьют по рюмке-другой. А потом на весь вечер завяжется бестолковый разговор, в котором всяк будет твердить свое. И в конце концов от всей этой затеи останутся пустые бутылки, груды недоеденных закусок и застоявшийся запах табачного дыма…

Недолюбливал Александр Николаевич эти пиры и мирился с ними только потому, что так было заведено у всех, и потому, что Варвара Константиновна считала своим долгом хоть раз в год показать людям, что и Поройковы «не хуже всех». «Старая ведь, пусть потешится еще немного, а потом ей не до того будет», — так считал он.

Вошла Марина и принялась подтирать на желтом полу мокрые и грязные следы от чесанок. Александр Николаевич стыдливо крякнул и поджал ноги под стул.

— И чего вылизываете? Сколько ног еще сегодня вашу чистоту топтать будут.

Марина выпрямилась, улыбнулась, глядя на свекра круглыми глазами. Улыбка ее как бы говорила: извините, папаша, но уж позвольте нам, женщинам, знать наше дело.

Марина была вдовой погибшего в войну сына Поройковых Михаила. Родители ее умерли от холеры во время голода в Поволжье в 1922 году. Девочку бережно приняла на свои руки молодая Советская власть. Росла Марина в детских домах, а как выросла, пришла работать на 1-й Московский подшипниковый завод. Там и встретилась она с Михаилом Поройковым, вышла за него замуж. Счастливое замужество Марины длилось недолго. В 1941 году Поройковы эвакуировались на Волгу, где только что вступил в строй новый завод подшипников, а в начале 1943 года Михаил ушел на войну. Через полгода семья получила похоронную. Марина к этому времени родила Алешу.

Александр Николаевич искренне желал Марине нового счастья, а втайне боялся, как бы это новое счастье, которое вдруг Марина найдет, не отняло ее у него на склоне лет.

«Дочка ты моя, дочка», — подумал Александр Николаевич, когда Марина закрыла за собой дверь. И ему вдруг вспомнилось, что вся парадность в квартире затеяна для родного по крови, но чужого душой сына. Захотелось выйти из дома. Пусть тут все делается, как затеяно, пусть собираются гости, он и сам заявится как гость.

Александр Николаевич вышел в прихожую, нахлобучил старенькую цигейковую шапку, надел свой «заслуженный», как он его называл, ватный пиджак и, подняв свалявшийся цигейковый воротник, громко сказал:

— Я в парикмахерскую выйду.

В дверном проеме кухни показалась Женя Балакова. В руках она держала скалку, наверно, раскатывала тесто.

— Здравствуйте, Александр Николаевич!

— Здравствуй, газетчица. И ты уже тут?! — он открыл дверь и вышел на лестничную площадку.

— Постой, отец. Принес бы ты «Московской», — остановила его Варвара Константиновна и подала пятидесятирублевую бумажку.

— У нас в магазине только «Можжевеловая». Может, съездишь куда?..

За не застроенным еще небольшим пустырем, на краю которого стоял дом Поройковых, ярко светились окна деревянного клуба; оттуда доносился рев труб духового оркестра. В ожидании начала киносеанса молодежь затеяла на пустыре бой в снежки, и там слышался смех и девичий визг.

На широких улицах поселка было людно: все еще шли с работы заводские. В парикмахерской народу набилось порядком, а старик Поройков терпеть не мог никаких очередей. «Ну, Митька еще часа через два приедет. На обратном пути зайду», — решил он и пошел на угол поселка к остановке. На дороге, ведущей к школе, гурьба ребятишек сцепляла из салазок поезд. Тут были и внуки Александра Николаевича. Алешка, усадив Танечку на санки, привязанные в конце поезда, пробежал вперед и взялся за веревку головных санок. Вместе с Алешкой в «поезд» впрягся мужчина в серой каракулевой ушанке и кожаном пальто. Это был Артем.

— Поезд следует до станции Школа. Третий звонок: дон!.. дон!.. дон!.. — крикнул Алешка.

Вереница санок умчалась вниз по дороге.

Сверкая издали разноцветными огнями, показался автобус. «Съезжу на крекинг, пожалуй», — решил Александр Николаевич.

Шоссе спускалось вниз к оврагу, а потом поднималось на гору, высившуюся у самого берега Волги. На этой горе и расположился крекинг-завод со своим жилым поселком. Над заводом и поселком полыхало багровое зарево — горел факел нефтяных отходов.

Езды до крекинга было всего несколько минут. Выйдя из автобуса, Александр Николаевич направился не в магазин, а к склону горы, который начинался сразу за трамвайным кольцом: захотелось взглянуть на зимнюю Волгу.

По обеим берегам излучины реки на десятки километров рассыпались городские огни; и чем дальше, тем они становились гуще и переливчатей. Волга, укрытая льдом и снегом, меж этих блистающих россыпей казалась мертвенно-тусклой долиной. За огнями города на правом берегу темной неясной стеной высились горы, а над Заволжьем во всю ширь горизонта нависла туча; она была темней ночного неба, и казалось, что через час-другой эта туча доползет до гор и, закрыв все усеянное холодными звездами небо, обрушится на землю обильным снегопадом.

Александр Николаевич смотрел на тучу, на звезды и думал, что вот именно сейчас, стоя один-одинешенек на крутом берегу зимней Волги, он оказался перед неумолимой правдой, потребовавшей от него еще неведомого ему мужества.

Сегодня в цехе он не посмел сам себе сказать, что пришла его старость. Лечиться задумал! А ведь пришла она, неизлечимая старость, давно пришла. А там… там недалек неизбежный день, час, минута, с истечением которой его простая и трудная жизнь канет в вечность.

Вот она, неумолимая правда, до которой он дожил.