Чтение онлайн

Октавий, однако, не задержался у Неаполитанского залива и последовал своей дорогой в Рим, оставив Цицерона его книгам, его переменам хорошего и дурного настроения и неожиданным известиям, приходившим к нему из Рима. 19 апреля Аттик прислал ему приятную новость, сильно его обрадовавшую: Децим Брут, прибывший в Цизальпинскую Галлию, был охотно признан легионами их начальником. Слух, что солдаты готовы возмутиться против заговорщиков, был, следовательно, ложен. Если Секст Помпей, как надеялся Аттик, заключит мир, то консерваторы будут располагать двумя могущественными армиями. [82] Но в то же самое время к Цицерону пришло другое неожиданное известие, противоположное первому: Антоний очень любезно писал ему, спрашивая его согласия на приведение в исполнение одного из решений Цезаря, именно — возвращение из изгнания Секста Клодия, клиента Клодия, осужденного после похорон последнего. [83] В действительности и на этот раз Антоний уступил желанию Фульвии добиться прощения друга своего первого мужа; но Антоний счел более разумным написать это письмо, чтобы не оскорбить такой мелочью старого и могущественного врага Клодия. Цицерон был сильно изумлен, что его приглашают в судьи по поводу решения Цезаря, которое, если оно было подлинным, должно было быть выполненным; и хотя ему нетрудно было узнать от Гирция, Бальба или Пансы, что Цезарь никогда не помышлял об этом возвращении, [84] он любезно отвечал, что не имеет ничего против. [85] Цицерон не хотел по пустякам ссориться с Антонием. Аттик в этот момент находился в большом затруднении, потому что Гней Планк, которому Цезарь поручил основать бутротскую колонию, уже отправился в путь. Он просил Цицерона походатайствовать перед Антонием. Цицерон не мог упустить такой прекрасный случай сделать одолжение человеку, оказавшему ему так много важных услуг. Следовательно, ему нужно было сохранить хорошие отношения с консулом. Но ближе к 27 апреля Аттик прислал ему известия еще более важные: Антоний, ссылаясь на мнимые бумаги диктатора, не только взял большие суммы денег из государственного казначейства, находившегося в храме богини Opis, но и распространил слух, что 1 июня, в день заседания сената, он потребует себе Цизальпинскую и Трансальпийскую Галлии в обмен на Македонию, а также пролонгирует проконсульские полномочия свои и Долабеллы. [86]

Цицерон еще раз оплакал безрезультатность убийства Цезаря, проекты Он утвердился в своей мысли, что без армии, одной лишь силой Антония легальных акций, нельзя ничего достигнуть. Он оставил свое намерение отправиться в Грецию и написал Аттику, что будет в Риме 1 июня, если этому, однако, не воспрепятствует Антоний. [87] Он думал, что последний представит его просьбу сенату. Антоний и Фульвия, напротив, замышляли совсем другое. Если при жизни Цезаря для Антония в качестве провинции на два года было достаточно Македонии, то теперь он, подобно Цезарю в его первое консульство, заявлял претензию на более продолжительное начальствование над более обширной провинцией: он имел в виду Галлию, некогда принадлежавшую Цезарю, и которую он хорошо узнал, служа там в течение стольких лет. Другими словами, он хотел добиться от народа утверждения нового legis Vatiniae de provincia Caesaris. Но предварительно необходимо было известным образом организовать ветеранов, подобно тому как Цезарь организовал в 59 году народ, чтобы быть в состоянии с уверенностью воспользоваться ими для выборов и для насилия. Необходимо было увеличить их число, потому что ветеранов, добровольно пришедших в Рим, было недостаточно. Нужно было взять на содержание тех ветеранов, которых Цезарь хотел вывести в колонии в Южной Италии, особенно в Кампании, и которые ожидали обещанных им земель. Нужно было призвать их в Рим и придать им вместе с уже находящимися в Риме ветеранами статус военной организации. Поэтому он решил лично отправиться в Южную Италию и действительно выехал туда, вероятно, 24 или 25 апреля, после закрытия сессии сената. [88]

Этот вояж сперва изумил всех, даже Цицерона. Никто не догадывался о его цели. Что мог задумать Антоний? Конечно, это не могло быть чем-либо хорошим и полезным для республики. [89] Аттик писал, что с этих пор мудрость ничего не стоит, и все зависит от судьбы; [90]

однако в своих делах он не полагался на одну лишь судьбу, но старался воспользоваться и поездкой Антония, прося Цицерона встретиться с консулом и поговорить с ним об известном бутротском деле. Однако Антоний и его путешествие были забыты, когда Долабелла, пользуясь отсутствием своего товарища, покинул убежище и снова появился в Риме с большим шумом. Вероятно, 26 или 27 апреля он отправился на форум с горстью вооруженных людей и приказал разрушить знаменитый алтарь, построенный Герофилом, убил большое число мятежников и отдал приказ замостить это место. Консерваторы были довольны, и Цицерон тотчас написал напыщенное письмо с похвалами «чудному Долабелле», забыв на мгновение, что еще недавно этот человек с подложным документом Цезаря похитил значительную сумму денег из государственного казначейства [91] и что он должен был ему еще часть приданого Туллии, срок выплаты которого истек в январе. Он написал также письмо Кассию, в котором, не упоминая об Антонии, говорил, что общественные дела улучшаются, что им нужно мужаться и не оставлять незавершенным предприятие, которое мартовские иды набросали лишь в общих чертах. [92] В то время как Цицерон радовался этому маленькому успеху, Антоний, прежде чем начать набор своих ветеранов, написал Бруту и Кассию, учтиво, но решительно прося их прекратить собирать своих сторонников, как они начали делать, для того, чтобы возвратиться с ними в Рим. [93] Антоний ничего не предпринимал, чтобы изгнать из Рима Брута и Кассия, но если до изменения его политики их отъезд 13 апреля, конечно, был ему даже неприятен (так как увеличивал его ответственность), то теперь, когда их отсутствие благоприятствовало его новым проектам, он уже не хотел, чтобы они вернулись в Рим. Затем он решил отправить вестников к ветеранам в Кампанию и объединить их угрозой, что если они не будут в готовности, то решения Цезаря никогда не будут осуществлены. [94] Что касается себя, то он объявил, что готов способствовать выполнению всех обещаний Цезаря, и, чтобы доказать свое усердие, занялся устройством новой колонии в Казилине, где Цезарем уже была основана одна колония. Наконец, тем, кому Антоний не мог тотчас дать земли в Кампании, он предложил деньги при условии, что они пойдут в Рим, чтобы помочь ему осуществить и защитить принятые Цезарем решения; они должны были принести с собой оружие, обязывались держать его наготове и согласиться, чтобы два надзирателя каждый месяц проверяли, выполняют ли они свои обязательства. [95]

Со своей стороны Брут и Кассий уступили увещаниям консула, опубликовав эдикт, которым объявляли, что добровольно распускают своих сторонников. [96] В действительности они не смели противиться Антонию и продолжать наборы, становившиеся все более трудными; ибо если италийская буржуазия и была республиканской и консервативной, то все же она была и очень индифферентной. Кроме того, если Кассий был умен, решителен и энергичен, То его друг был создан скорее для науки, чем для революции: нервный и слабый, он постоянно беспокоил своего товарища, терял мужество и бросал едва начатое предприятие. Он просил совета у всех, даже у своей жены и матери, особенно у последней, что сильно раздражало Цицерона, слишком мало доверявшего Сервилии, старому другу Цезаря. [97] В этот же момент Брут настолько пал духом, что в ответ на свое письмо, написанное к Кассию 3 мая, Цицерон получил ответ, в котором Брут писал ему, что хочет отправиться в изгнание. [98] С подобным товарищем энергия Кассия не могла более служить делу, и консервативная партия осталась без вождя. Тем более велико было изумление консерваторов после недолгой радости, вызванной поступком Долабеллы, когда 7 или 8 мая [99] они узнали о деятельности Антония в Кампании. Если он соберет большое число ветеранов, обвинявших его в том, что он не заботится в достаточной мере об отмщении за смерть Цезаря, и требовавших смерти его убийцам, то придется отменить амнистию.

Риме при этом известии возникла паника, охватившая весь Лаций и дошедшая до Неаполя. Сервий Сульпиций покинул Рим, говоря Аттику, что дела находятся теперь в отчаянном положении. Цицерон был испуган, потерял мужество, снова принялся думать о своем путешествии в Грецию, сделался очень благоразумным в своих письмах, которые могли быть вскрыты по пути, и допускал только общие суждения о действиях Антония, но он не хотел его видеть и написал Аттику, что не мог встретиться с ним. [100] «Старость делает меня угрюмым. Все мне противно. Счастье, что моя жизнь кончена», [101] — писал он Аттику. Долабелла пока еще резко отвечал на «ужасные речи» Луция Антония, [102] подготовлявшего Рим к новой политике своего брата, но он был одинок. Другие, особенно наиболее выдающиеся цезарианцы, до сих пор предоставлявшие Антония самому себе, теперь приблизились к нему, играя ловкую двойную игру, возмущавшую Цицерона. Панса порицал поведение Антония в деле Дейотара и Секста Клодия, но порицал также и Долабеллу, приказавшего разрушить алтарь Цезаря. [103] Бальб, как только узнал о вербовках Антония, в большом волнении отправился к Цицерону рассказать о них и пожаловаться на ненависть, которую консерваторы так несправедливо питают к нему; но он не хотел порицать Антония, по крайней мере так ясно, как того желал Цицерон. [104] Гирций, снова превратившийся в горячего цезарианца, говорил, что все это было необходимо, потому что, если бы консерваторы опять обрели могущество, они, предали бы забвению все распоряжения Цезаря; [105] он допускал, что проводимые Антонием наборы опасны для общественного спокойствия, но во всяком случае не опаснее наборов Брута и Кассия. [106] Цицерон не переставал жаловаться на всех и объявлял, что гражданская война неминуема, но в то же время он прислушивался к некоторым тревожным слухам: ветераны шли на Рим, намереваясь снова воздвигнуть алтарь, ниспровергнутый Долабеллой; эти слухи заставляли его, заговорщиков и всех выдающихся консерваторов стараться не появляться в сенате 1 июня, если только они не хотели рисковать своей жизнью. [107] Аттик даже писал ему 18 мая, что для спасения республики нужно было бы провозгласить senatus consultum ultimum и ввести военное положение, как сделали в 59 году перед междоусобной войной. [108]

Антоний 19 или 20 мая [109] вернулся в Рим, приведя с собой последнюю банду ветеранов, не считая тех тысяч, которые он послал вперед. [110] Но в Риме он нашел ожидавшего его Гая Октавия уже за работой.

Дезорганизация италийского общества. — Социальный антагонизм. — Финансовое положение Цицерона в 44 году до Р. X. — Возвращение Антония в Рим. — Первое свидание Антония и Октавиана. — Десять последних дней мая. — Заседание сената 1 июня. — Lex de provinces, одобренный 2 июня. — Собрание в Антии.

Гаю Октавию не было еще девятнадцати лет. В какой мере точны дошедшие до нас отрывочные указания о его характере и нравах, сказать трудно. Но факты и поступки заставляют предполагать, что этот любимец Цезаря был не только молодой человек с живым умом, но один из ????????, как называл сильно ненавидевший их Цицерон, т. е. из тех молодых людей, которые во всем высказывали презрение к старым латинским традициям и преклонение перед всем иностранным. Обласканный самым могущественным человеком Рима, помещенный в число патрициев, облеченный почетными должностями и даже сделанный в таком возрасте начальником конницы этот молодой человек должен был возыметь великие честолюбивые замыслы и привыкнуть считать легкими и обычными массу вещей, трудности и значению которых должны были его научить только время и опытность.

Октавий прибыл в Рим вовремя. Заговорщики бежали, наиболее видные сенаторы разъехались, заседания сената были прерваны, консервативная партия, можно сказать, исчезла; удовлетворенные своей победой и немного успокоившиеся ветераны и простой народ ощущали себя господами Рима. Явившийся в этот короткий момент удовлетворения и спокойствия сын Цезаря был принят с радостью всеми производившими манифестации против заговорщиков, двумя братьями Антония, старавшимися приобрести благосклонность ветеранов, и народом, с некоторого времени уже ожидавшим наследника диктатора, который должен был выплатить каждому по триста сестерциев, завещанных Цезарем. Наконец-то будут у них деньги. Советы, данные ему тестем и повторенные в Риме его матерью, не поколебали решения Октавия; [111] не теряя времени, он тотчас стал повсюду появляться как сын Цезаря. Однажды утром с большой свитой друзей он отправился к претору Гаю Антонию заявить, что принимает наследство и усыновление; [112] не дожидаясь, пока будут выполнены формальности усыновления, он принял имя Гай Юлий Цезарь Октавиан (мы будем с этих пор называть его Октавианом, чтобы не путать его с приемным отцом) и пожелал сказать речь народу. Он не был магистратом, но так как должен был заплатить по 300 сестерциев каждому плебею, то Луций Антоний в качестве трибуна охотно согласился представить его народу. И Октавиан произнес речь, в которой, совершенно не упоминая об амнистии, превозносил память диктатора и объявлял, что без замедления заплатит завещанные Цезарем деньги, что немедленно займется приготовлением к июлю игр в честь побед Цезаря, так как это было его обязанностью в качестве члена коллегии, которой поручено их устройство. [113] Умолчание об амнистии, кажется, встревожило Аттика и Цицерона. [114] Напротив, простому народу речь очень понравилась. Итак, 300 сестерциев будут наконец розданы! Чтобы уплатить их, нужны были, однако, наличные деньги.

Октавиан сам имел состояние — его дед, как мы видели, был богатым ростовщиком из Велитр, а завещание Цезаря делало его обладателем трех четвертей огромного богатства, собранного диктатором в последние годы благодаря добыче в гражданских войнах и состоявшего, вероятно, из большого числа домов в Риме, обширных земель в Италии и еще более ценной собственности, весьма многочисленных рабов и вольноотпущенников, ибо права патрона над ними переходили к наследнику. Наличными деньгами Цезарь оставил только сто миллионов сестерциев, которые Кальпурния передала Антонию Октавиану, следовательно, нужно было подождать возвращения Антония и спросить у него свои деньги.

Но радостный прием, оказанный Октавиану, не мог продолжаться долго. Если борьба между консерваторами и народной партией не много ослабла после бегства заговорщиков, то подозрения и злоба, оживленные недавними волнениями, скоро должны были снова ее возобновить. Приход большого числа ветеранов, прибытие большого числа повозок с оружием, [115] расхищение сумм государственного казначейства беспокоили консерваторов; расположение их к Антонию, проявившееся после 17 марта, с каждым днем уменьшалось и переходило в досадное недоверие. [116] Другие, особенно многочисленные родственники и клиенты заговорщиков, были недовольны Октавианом за его первые происки; они боялись, что он не захочет принять амнистию. Таким образом, даже в эти дни относительного спокойствия с каждой минутой трудностей становилось все больше.