Оставаясь жить
Шрифт:
Лена потом рассказала, как тяжело баба Маша умирала. Говорила – и слёз не могла сдержать, и Кира плакала вместе с ней.
«…А муки, Кирушка, даны нам Отцом небесным не зря. И душевная боль, и телесная напоминают нам, неразумным, как надо ценить здоровье и покой. Ведь пока есть это у человека – он и не примечает, а вот когда нету – спохватывается, просит-молит вернуть. И потом только ценит, как положено, если умный стал.
Но ведь не всякого и муки научить могут… Более всего, Кирушка, уважаю я людей, которые чужие горести и боли как свои принимают, не обходят беду ближнего десятой дорогой; мол, не моё это – не мне и в затылке чесать. Я разбойников да воров меньше боюсь, чем этаких смирных, но с сердцем глухим. До такого сердца никому не достучаться, ибо наполнено оно не кровушкой горячей, а жижей болотной. И ни болеть, ни радоваться оно не способно даже за самое себя…»
Тёплое кресло, казалось, убаюкивало, и Кире наконец по-настоящему захотелось спать. Но тело подниматься не желало, и женщина решила: «Подремаю-ка я тут, пока хочется…»
«…Доченька, не пугайся, это я снюсь тебе. Мне сказать надо, вот и пришла. Завтра – найглавнейший день твоей жизни, Кирушка. Потерпи, что Бог пошлёт, ведь муки это святые. Ведь завтра не только дитя твоё, а и ты на свет заново народишься. Была молодуха – станешь Матерь. Помни всегда, что бы ни было: ты новую жизнь выносила, тебе и ответ за неё держать. Ведь белый свет – он разный, каждому свой. Человек осознаёт себя – и начинает жить так, как осознал. Коли хочет в жизни побольше захапать – так и проживёт среди воров да хапуг; коли хочет повластвовать над людьми, покуражиться над ними, силу свою дурную показать – так его опосля задавят те, кто сильнее окажется. А ты укажи, Кирушка, верную тропочку своему дитю; ты уж знаешь, какую. Пусть та тропочка неприметная, зато вьётся она не по мосткам трухлявым, а по землице нашей праведной. Не всегда та тропочка легко под ноги стелется; то, глядишь, яма окажется прямо под ногами; то дурнотравьем людской злобы затянется… Но надо идти, не сворачивать, и коль честно шёл – откроется тебе поляна, солнцем залитая. Поляна твоего счастья, которое ты сам сотворил трудом, терпением и верой…»
* * *
…Кира и не заметила, как в окне зародился робкий ноябрьский рассвет. Она вдруг проснулась, огляделась: надо же, так в кресле и отоспалась! Сладко потянулась, размяла косточки, похрустела ими, чувствуя несказанное удовлетворение во всём теле. Ну, хорошего понемножку, пора и в палату.
Она поднялась, сделала шаг, и тут же новая, незнакомая боль пронзила её насквозь. Кира застонала, крепко стиснув зубы, и согнулась пополам. Боль отпустила так же неожиданно, как и схватила, и Кира вернулась в кресло, отдышалась. Она понимала: началось.
Потом были приступы ещё и ещё, и с каждым разом – всё мучительнее. Прибежала дежурная, повела её на второй этаж, в родзал.
Кира совсем плохо запомнила, как прополз этот длинный-длинный день… Она накричалась и настоналась, звала то маму, то бабу Машу, то мужа…
– Тяжёлые роды, - сокрушалась акушерка. – С самого утра, бедняга, криком исходит. Плод, наверное, крупный.
* * *
– Ну-ну-ну, давай-давай, ещё последний разочек… Тужься!!! Ну?!! Есть!!!
Заплакал-запищал красный комочек, вытерла потный лоб акушерка.
– Разродилась, слава Богу! Ну, мамаша, не плачь, хватит! Теперь смеяться надо. Глянь: богатыриху какую имеешь, килограмма четыре, если не больше.
Она взвесила девочку на руке, подняла высоко и показала Кире, потом положила ребёнка ей на живот:
– Ну-ка, иди, с мамой познакомься!
Малышка, ещё связанная пуповиной с матерью, нашла ротиком спасительный сосок и жадно зачмокала.
…Давно закатилось рано уставшее осеннее солнце, и весь родильный дом сладко и безмятежно спал, а новорожденной – Марии Егоровне Щегловой – было сейчас от роду уже целых одиннадцать минут.
К О Н Е Ц