Ортодокс (сборник)
Шрифт:
Дети мои спят, а время течет с конца пера в страницу. Время не кончается. Время продолжается.
Тихо. Больница спит. Ночью, даже болезни уходят куда-то, давая детям, взрослым передышку. Давая надежду.
Моя старшая четырнадцатилетняя дочка Аня нуждается в источнике вдохновения, в источнике любви, в источнике восстановления сил; пока таких источников мы нашли семь:
– папа,
– сон,
– еда,
– церковь,
– книги,
– мама,
– Ася,
– Вера.
Это все называется одним словом – «любовь».
Главное, в чем нуждается Аня, – это любовь.
Любовь – это главный и единственный источник ее вдохновения, ее жизненных сил, оживления.
А и Вера нуждается в единственном – любви. И все мои дети – Анна, Анастасия, Вера. И по новой. И в любом порядке. Все мои дочери нуждаются в любви, как никто другой.
Больница не кончается.
Но враг сдается.
Враг глуп и прямолинеен. Это лишь он считает, что он изворотлив, он – глуп.
Болезнь приобретает в какой-то момент признаки живого существа, мерзкого и злого, которое намерено отнять, до времени отнять у наших детей жизнь и/или здоровье.
Мерзкие демоны мглы.
«Ненавижу!» – кричу я, сотрясая душу. – «Ненавижу!» – И почти вижу этого врага, мелкого, гадкого зверя, вошедшего в моего ребенка.
Вера изгибается от судорог в желудке, маленькое тельце не принимает даже воду уже несколько суток подряд. Она закатывает глаза и вопит, содрогаясь всем телом.
Я начинаю кричать, и не слышу свой крик, – «Борись! Борись с болезнью!»
А она крутит глазами, сипит, синеет, пучит живот и вновь орет изо всех своих последних сил. А потом успокаивается – так нехорошо, так опасно, и закатывает глаза, и страшно молчит, многие часы – один, второй и третий день молчит, уставившись в себя или в стенку. Чтобы затем очнуться среди ночи с криком.
«Папа! Болит головка!»
«Где?»
«Здесь». – Показывая ручонками на заднюю часть черепа и темя.
И вновь я к доктору с симпатичным лицом и милой задницей. Она уже уснула в дальнем углу огромной комнаты под ворохом чего-то белого на диванчике. Я иду к ней молча, может быть, пугая ее, я иду и понимаю, что она уже не спит, и напряженно смотрит мне навстречу/на меня/в меня и молчит.
«Что вы хотите?»
«Голова! Она жалуется на голову!» – И бегом назад.
Завтра выяснится, что у Веры подскочило внутричерепное давление. И это свидетельствует о ее высокой изначально интеллектуальной потенции, но это все в будущем.
А сейчас ее надо спасать.
И милая задница спасает мою дочь, влив в нее ложку «панадола».
«Борись!» – Я кричу, и ходуном ходит земля.
«Скажи болезни, – уходи! Скажи – уходи!»
Но демон противоречия еще силен, и Вера отвечает: «Не уходи!»
«Уходи! Уходи! Скажи болезни – уходи!» – Кричу я, разрывая ночь.
«Не уходи.» – Тот же безвольный и отсутствующий ответ.
Наконец, после десятков моих просьб, срывающихся в крик, – «Уходи! Скажи болезни – уходи!», – интуиция подсказывает, и я выкрикиваю: «Уходи! Уходи! Уходи! Не уходи!»
И бес ловится, заведенно и вопреки Вера отвечает, – «Уходи».
Все. Мы победили врага. Враг туп. Враг овладел чувствами ребенка, его телом, но не мозгом.
А мне очень важно, чтобы Вера сказала это слово, – «Уходи»!
И она говорит. Всего раз. Но этого довольно.
И вот среди ночи: «Папа, дай чего-нибудь?» – Фраза, произнесенная с чувством и на выдохе – сладостная музыка небес.
Сладостный сон. Сладостный звук. Впервые за неделю она попросила есть. Сама.
Дочь хочет есть! Слава Богу!
И вот первые несколько ложек кефира. Несколько минут. Полчаса. Не вырвало. Вера выздоравливает. Желудок вновь принимает еду. Жизнь осознана наново. Слава Богу.
Еще через некоторое время: «Папа, дай сушку!»
Лишив потребности есть – дьявол хотел ребенка убить до времени.
Мы победили. Да. С Божьей помощью.
Все эти дни сверлила мысль: «Неужели, придется кричать шепотом: Она уходит! Уходит! Сделайте же что-нибудь!»
Не пришлось на сей раз. Слава Богу!
Таинственный демиург, вершащий мою жизнь и здоровье в соответствие с неизвестными мне законами и установлениями. И результат его решений и действий – вот он – Вера выздоравливает.
Дети мои, я вас люблю, пуще жизни. Живите достойно.
Работа моя по спасению Веры почти завершилась. Вслед и Аня выкарабкалась вполне благополучно.
И, может быть, эта работа – и хорошо бы! – никогда не повторится.
Все на ниточке.
Это все происходящее – нам предостережение. Это не от нашей силы, но от нашей слабости. Исключительно. Мы не праведно и не истинно живем. Не так живем. Мы еще не знаем, что такое праведность, настоящая, без слов и споров.
Устоявшиеся отношения, здоровье, благополучие, перспективы – все в руках Господа. И забыв о том, мы забываем о назначении и смысле человеческой жизни.
Все на ниточке, которая рвется дуновением, легким колебанием. И нет ничего, кроме ниточки веры и любви, что соединяет нашу жизнь с этим светом и близкими и дает нам право на воспроизводство чуда – новой жизни.
Верой и любовью держится земля. Продержимся и мы.
Другим уже я выхожу из Рождественского поста, изменившимся. Я продолжаю жить и делать все для себя. Но я теперь яснее (нежели прежде) чувствую невозможность такой своей прежней жизни.
Больница манит, тянет, затягивает, увлекает и притягивает. И нет ничего привлекательнее больницы. Ее дискретные величины недостижимыми кажутся, кажутся; но это лишь видимость, это лишь кажется. Впрочем, впрочем. Больные – это разве люди? Здание – разве здание? Кровать – разве кровать? Простыни белые, разве белые простыни?