Ола
Шрифт:
А насчет этих самых магов и ворожей…
– А я слыхал другое, рыцарь. Того, кого вы называть не захотели, вообще не следует опасаться. Ведь Господь всесилен, так? Кто же против него бороться сможет? Между прочим, в старых книжках, где ад описан, сказано, что этот самый, кого мы не называем, лежит на самом донышке в цепях, а его с боков огнем подпаливают. Это сейчас попы стали нас им пугать – чтобы мы церкви десятину платить не забывали.
– Помилуй, Начо! – борода-мочалка недоуменно дернулась. – Кто мог рассказать тебе такое?
И действительно, кто? Зря я об этом заговорил. И с кем?
– Один… один священник. Падре Рикардо его звали. Я как из дому ушел, в Севилью попал. Мне и семи лет тогда не было. Так он, священник этот, не дал мне с голодухи сгинуть. Даже читать выучил…
– Достойный, видать, человек, – кивнул Дон Саладо. – Однако же взгляды его…
– Да… Взгляды… – вздохнул я. – Это вы в самую точку попали, рыцарь. Точнее не бывает.
Не люблю об этом вспоминать. О чем угодно – только не об этом!
– Может, стоит спросить у здешнего хозяина вина? – поинтересовался мой идальго. – Потому как вид у тебя, Начо, стал уж больно невеселый!
Ну, разве что вина…
Вино мы потребляли в доброй компании. Повезло – сюда, к «Трапезундскому Императору», нечасто гости заглядывают – опять же из-за этих самых морисков. В этот же вечер народу собралось немало. В углу двое купчиков, из тех, что вразнос торгуют, у окошка, прямо под щитом ржавым – широкоплечий молодец в красной рубахе, а за соседним столом – толстячок в темном балахоне. Ну, и сам хозяин, так сказать, сеньор Трапезундский.
А еще служаночка. Чернявая такая – точь-в-точь цыганка. Поглядел я на нее…
Да-а-а… И чего это мне, белому, такие цыганочки всегда нравятся?
Вот она нам вина и принесла. Я нарочно по полкружки заказал, чтобы вновь ее подозвать.
Глядел я, понятное дело, не только на нее. Любопытство, конечно, грех, и грех изрядный, но чего еще делать, когда целый вечер впереди? Тем более если не пялиться, а потихоньку, полегоньку…
С купчиками – полная ясность. Ни на кого не смотрят, руки на поясах, к деньгам поближе. Шушукаются, тихо так. Ну и пусть себе. А тот, что в рубахе красной, – ну чистый мясник! Ручищи – каждая с бычью голяшку, а глаза…
Странные глаза! Или это свечной огонь в них отсвечивает? Страшновато даже! А так – парень как парень.
Хозяин… Да все они одинаковые, эти трактирщики! А вот толстячок в балахоне… Так-так…
– А не спросить ли нам у хозяина, Начо, чей это славный щит украшает зал этого замка?
– А?!
Фу-ты, задумался! И действительно, отчего не спросить?
– Щит этот, любезные сеньоры, не простой щит, скажу я вам. Ибо принадлежал он не кому-нибудь, а самому императору Трапезундскому сеньору Мануэле, коий как раз двести лет тому изгнан был турками из своих земель, после чего отправился в нашу Кастилию, дабы помочь добрым христианам в борьбе со злокозненными маврами…
Хозяин прямо-таки светился от довольства. Кажется, он только и ждал этого вопроса. И то, зря, что ли, щит повесил?
– Предок же мой служил в его отряде. И, скажу я вам, не последним был он бойцом! И вот после злой сечи сеньор Мануэле пожаловал сей щит пращуру моему. Я же, сей постоялый двор приобретя, повесил реликвию эту, дабы все могли узреть память о давней славе.
Я покосился на Дона Саладо. Тот даже рот раскрыл, да так, что борода в кружку с вином влезла. Ну еще бы!
Слушали, конечно, не только мы. Даже купчики шушукаться перестали. Лишь парень в красной рубахе и ухом не вел. Все так же сидел, ручищи на груди сложил, а в глазах – огоньки свечные.
– А посему, любезные сеньоры, – закончил хозяин, – давайте выпьем за всех славных рыцарей, что в нашей Кастилии жили и сейчас живут. За их доблесть да за их подвиги!
Ну кто же за такое пить откажется? Подбежала служаночка-цыганочка, в кружки вина плеснула. Подмигнул я ей, она – мне… Выпили!
– Однако же странно, сеньор хозяин. Не обманули ли вас с этим щитом?
Кто это сказал? Толстячок? Точно, он!
– Извольте взглянуть, сеньоры!…
Встал – чуть скамью не опрокинул, к щиту прокосолапил. А это что из-под балахона выпирает? Никак кинжал носим? Дрянь, конечно, ножичек… Кто же мы такие? Меня чуток постарше, под носом усики темные, на переносице пятно, не иначе окуляры надевает…
– Сей щит, сеньоры, есть не что иное, как brusttartsche, то есть грудной тарч, именуемый также венгерским. Вот, извольте видеть, здесь справа выемка, дабы сподручно было действовать копьем. Он и вправду с Востока, из Венгрии или Полонии, причем достаточно редкий, поелику упомянутые тарчи делались обычно из дерева, сей же – стальной. Однако же вошел щит этот в обиход лишь в прошлом веке, а посему никак не мог принадлежать оному императору…
– Вы, я вижу, сеньор, весьма ученый человек, – с глубокой обидой в голосе молвил хозяин. – Мы-то люди простые!
– Я лисенсиат, с вашего позволения, – гордо молвил толстячок и приосанился.
То-то мне сразу Саламанкой [25] запахло!
– К тому же, сеньор хозяин, ни в одной книге я не читал о приезде упомянутого вами сеньора Мануэле в Кастилию. Да и нужды в том не было, ибо только тридцать с небольшим лет назад Трапезунд был захвачен турками…
– Как вашей милости угодно будет, – вздохнул хозяин.
Мне даже его жалко стало.
– Да разве это важно, сеньоры!
[25] В Саламанке находился знаменитый университет, в описываемое время – единственный в Испании.
Славный Дон Саладо вскочил, воздел худую руку к деревянной люстре.
– Кто бы ни был тот, чье отважное сердце защищал сей щит, он, верю, был славным рыцарем. Ибо хоть и худо я вижу ныне, рассмотреть я смог на сем щите следы лютых ударов. Кто ведает, может, был сей идальго не менее славен, чем Ланчелоте или сам король Артуро, да только не нашлось поэта, который бы воспел деяния его. А посему почтим Неизвестного Рыцаря, который этим щитом защищал нашу Кастилию и весь христианский мир! Да воссияет слава рыцарства в веках!