Чтение онлайн

У трапа, ухватившись за поручни, возвышался усатый пожилой мичман-сверхсрочник, рядом с ним стоял вахтенный матрос.

– Дяденька, вы не во Владивосток идете?
– робко спросил Егор.

– А тебе туда зачем, малец?
– боцман с любопытством уставился на парнишку.

– Судно мое, краболов, может, там. Отстал я.

– Как же это так отстал, прогулял, что ли? А?
– моряки засмеялись.

– Нет, заболел я, в больнице был, а судно ушло.

– Заболел, говоришь? Здоровье подорвал?

– Да, захворал.
– Егор стеснялся называть болезнь, считая ее слишком детской, и решил упомянуть о другой, слышанной от санитарки.
– Инфарт у меня был.

– Инфаркт?
– боцман оглушительно захохотал.
– Ну бес, инфаркт у него, скажите на милость! Вот салажонок!

Но, очевидно, мальчонка действительно выглядел плохо. На его остриженной под машинку голове каким-то чудом держалась видавшая виды бескозырка, ватник был велик, а на ногах красовались забрызганные грязью сапоги.

– Есть, поди, хочешь, горе ты мое? Ишь тощий - страх один, - пожалел его боцман.

– С утра ничего во рту не было. Да и смерз я сильно.

– Проходи, пойдем на камбуз, посмотрим, может, что от обеда осталось.
– Боцман взял его за плечи и повел на корабль.

Через час Егор, сытый и согревшийся, сидел в кают-компании, рассказывал командиру и штурману свою историю. Рядом, загораживая собой дверь, стоял мичман и улыбался в усы.

– Значит, плавал на краболове?
– командир внимательно смотрел на Егора.
– А потом тебя свалил инфаркт? Так, что ли?

– А как же, и в Охотском и на острова ходили, хорошо там было. Раздольно и кормили изрядно, а крабов - ешь не хочу.

– Ну, а дальше как же, ведь краболов ушел на полгода? Куда же ты теперь? Что делать-то собираешься?

– Сам не знаю. Может, как-нибудь доберусь, разыщу своих.

– Да, а звать-то тебя как?

– Егор, Егор Булычев.

– Как, как?
– Командир и штурман, улыбнувшись, переглянулись.

– Егор Булычев, что особенного, имя как имя.

– Ну-ну, конечно, ничего особенного, разве что Горький о тебе писал.

– Никто обо мне не писал, да и адреса у меня нет.- И вдруг неожиданно для себя добавил: - Вот взяли бы вы меня к себе, а?

– Да ведь у нас военный корабль.

– Ну уж и военный, ни одного пулемета даже нет, не то что пушки.

– У нас задачи другие, мы обслуживаем флот, снабжаем военных моряков всем необходимым.

– Вот и я бы обслуживал.

– Да кем же мы тебя возьмем, на какую должность?

– А вот хоть как в картине "Сын полка", ну, воспитанником или там сыном корабля, что ли, сыном "Лейтенанта Шмидта", например.

Командир и штурман от души рассмеялись.

– Ну разве что сыном знаменитого лейтенанта.

– А что, товарищ командир, малец, видно, смышленый, да и куда он теперь, - вмешался в разговор боцман, - а мы его к делу приставим, горнистом будет, как на миноносцах, любо-дорого посмотреть.

Иметь на корабле горниста было давнишней мечтой командира, и боцман попал в самую точку.

– Играть-то умеешь на трубе?

– Уме-е-ю, - неуверенно сказал Егор.
– Вы только возьмите.

– Ладно, научим, и не тому учили. Зачислите его, мичман, на все виды довольствия. Справьте обмундирование и все, что положено.

– Спасибо, дяденька капитан, а я уж и постараюсь. Да я, - от радости Егор даже не мог говорить, - все-все сделаю!

Так Егор Булычев стал воспитанником-горнистом военного транспорта "Лейтенант Шмидт".

* * *

Казалось, что кто-то гудит в самое ухо. И громыхает над головой ржавыми железными листами. Как в полузабытьи, Егору чудилось, что диван куда-то покатился и проваливается в бездну. Он открыл глаза и приподнялся. Кают-компания действительно качалась, пол наклонялся все больше и больше, и по нему, журча, переливалась вода. Откуда-то снизу доносился зловещий скрежет стали о камни. Егор вскочил, шлепая по воде ногами, подошел и открыл дверь. Рев ветра и шум волн словно оглушил его. Корабль еще больше накренился. Море кругом кипело. Завиваясь белыми гребнями, по заливу ходили крупные волны. Вдали у самой кромки берега ревел и клокотал прибой. По надстройкам хлестали соленые ледяные струи, огромные валы перекатывались через борт и маленькими шипящими водоворотами завивались у фальшборта1. Корма корабля то приподнималась вверх, то опускалась вниз, ударяясь о скалы. Корпус мелко дрожал под напором воды. В залитом доверху машинном отделении что-то стонало и хлюпало. Егору стало жутко. "Прежде всего надо задраить люки, - он открыл их, когда обследовал корабль, - тогда судно все-таки будет удерживаться на плаву", - подумал Егор и, цепляясь за леера, обдаваемый холодными потоками, побежал по палубе. Он приподнимал вырывавшиеся из рук тяжелые крышки и накрепко завинчивал гайки-барашки. Один раз огромная волна оторвала его от люка и, закружив в водовороте, бросила к трубе. Захлебываясь, Егор попытался ухватиться за какой-то трос, но поток, отхлынув, увлек его за собой, и, если бы не леерная стойка, за которую судорожно уцепился мальчишка, быть бы ему за бортом. Он вскочил и по ходившей ходуном палубе побежал на мостик. Вскарабкавшись по трапу, Егор вошел в рубку, плотно закрыл за собой дверь и прислонился к иллюминатору. Океан разошелся не на шутку. Он словно стремился добить тяжело раненный корабль и обрушивал на него всю свою ярость. Ударяя в носовые обводы, волны фонтанами брызг вздымались до самого мостика.

Только теперь, немного отдышавшись, Егор почувствовал, как у него от страха дрожат колени и подступает нервная тошнота.

Почему же не идут за ним? Где командир, где боцман? Ведь погибнет он здесь, среди разбушевавшихся волн, на покинутом командой тонущем корабле. Егор вцепился в стойку и всхлипнул. Неужели до сих пор не обнаружили, что его нет? Им хорошо там в тепле, а он один, голодный и промерзший до костей... Мальчик рыдал все сильнее и сильнее...

Так он и прождал всю ночь в рубке, вздрагивая от сильных ударов, прислушиваясь к жуткому стону и завыванию шторма, каждую минуту ожидая, что стихия разнесет в прах этот маленький ненадежный островок.

Утром океан клокотал по-прежнему. Егор видел, что за ночь волны сорвали мачту, искорежили шлюпбалки1 и начисто переломали все леерные стойки. Корабль с кормой, почти полностью ушедшей в воду, накренившись градусов на тридцать, представлял грустное зрелище.

Егор очень хотел есть, его сильно мучила жажда, от слабости кружилась голова, а ноги были такими, будто в них совсем не было костей. Перебегая от предмета к предмету, он бросился в кают-компанию, где остались скудные запасы пищи и питья. Плотно закрыв дверь и накрепко задраив иллюминаторы, он залез на диван и, размочив в воде сухарь, стал жевать. На противоположном конце из-за трубопровода вылезла крыса и, уставившись на него злыми бусинками глаз, стала умываться и стряхивать воду. Егор бросил в нее ботинком, но она и не думала бежать, а только отодвинулась ближе к трубам и, ощерив усатую морду, зашипела.

– Пошла прочь!
– дико закричал Егор и замахал руками.
– Брысь, окаянная, брысь!

Крыса, вильнув длинным мокрым хвостом, исчезла.

Ночью мальчик несколько раз просыпался от того, что крыса бегала по ногам, но голод и усталость сморили его и заставили ненадолго забыться.

На рассвете шторм прекратился, ветер стих, над серым свинцовым морем взошло холодное красное солнце.

Егор съел последний сухарь, положил в ящик стола оставшуюся банку компота и пошел бродить по кораблю. Его бил озноб, но спичек не было, и развести огонь, чтобы согреться, он не мог.