Обязалово
Шрифт:
Всем известно, что идеал русской женщины, судя по Некрасову, такая… угрюмая жадюга:
«Она улыбается редко… Ей некогда лясы точить, У ней не решится соседка Ухвата, горшка попросить».А когда ей «лясы точить»? Каждый день нормальной семье из десятка едоков нужно натолочь крупы.
Ставим эту дуру, я имею в виду — колоду дубовую, вертикально посреди поварни, насыпаем горсточку зерна, и… колотим. Пестом. Дубина в полпуда весом. Руки поднять — опустить. Толчём.
Можно дубину не на вытянутые руки вскидывать. Тогда надо сильнее бить самой. Или дубину выбрать потяжелее, пудовую.
Можно бить с подкручиванием в нижнем положении: нижний конец песта работает при этом как тот же курант — растирает разбитое зерно. Хорошо, если нижняя часть ступы не деревянная, а каменная или железная чашка, хорошо, если подошва и самого песта обита железом.
Не зря в классификации древнерусского оружия есть отдельный вид: «боевой пест».
При таком ежедневном финтесе — в доме вырастают… воительницы-предводительницы. C несколько «мебельными» формами:
«Идет эта баба к обедни Пред всею семьей впереди: Сидит, как на стуле, двухлетний Ребенок у ней на груди».Помечтали? Про грудь табуреткой? А теперь выскребаем горсточку того, что мы там на… мололи? Намолотили? — Натолкли! Высыпаем в миску. Засыпаем в ступу новую горстку зерна и… мечтаем дальше.
Спина как, не отваливается? Руки ещё поднимаются? Переходим к следующей процедуре: толчёное… вот это самое — высыпаем в сито. И осторожными круговыми движениями, как золотоискатель промывает породу…
Это называют — «обрушение зерна». Отсюда — «крупорушка».
«Обрушенное зерно» либо используется целиком (гречка, пшено, рис, перловка из ячменя, овсянка), либо расплющивается (овсяные, кукурузные хлопья), либо дробится до получения крупы определённых размеров (из пшеницы — манная и пшеничная крупы, из ячменя — ячневая крупа, из кукурузы — кукурузная крупа).
В «Святой Руси» нет кукурузы. А всё остальное… — зависит от хозяйки. Как ударила, как просеяла. Ну, и конечно — а что вообще выросло.
«Обрушение» в «Святой Руси» — сугубо женский интимный процесс. Вот только здесь, в походе, когда мои холопки прямо в санях начали толочь овёс, я это увидел. Так-то мне… я же с другой стороны прилавка! Люблю овсянку… А как это делается… Все эти танцы с шестом… Виноват — с пестом.
Нужна национальная программа: «Избавим баб от дур!». В смысле — в руках. Они, конечно, будут уже не настолько… конеостанавливающими. И — пожарогулящими. Но — потерпят. Потому что двадцатитрёхлетняя, начавшая стареть (как здесь считают), туземная красавица с полупудовым «ослопом» в руках… как-то неправильно.
Как «избавлять» — известно. По учебнику.
Ещё со времён киммерийцев и скифов в здешних поселениях находят каменные жернова. И нижний, неподвижный — «лежняк», и верхний — «бегун». Этими каменюками зерно перетирают в муку. Из которой пекут хлеб.
Отношение к хлебу, к хлебопёкам во всём мире — особенное.
На Руси, вплоть до 20 века, почти всё сельское население, то есть почти всё вообще население империи, пекло хлеб дома. Рецидив случился во время Великой Отечественной, когда на оккупированных территориях и в партизанских краях централизованная выпечка хлеба прекратилась. Народ немедленно вспомнил свой исторический опыт. «Вспомнивших» — ценили и в бой не посылали.
«Ценили» — всегда. В Древнем Риме, например, раба, умевшего печь хлеб, продавали за 100 тысяч сестерций, в то время как за гладиатора платили лишь 10–12 тысяч. «Ломать — не строить, душа не болит». В смысле — не болит за гладиатора.
Марк Вергилий Эврисак, сын греческих иммигрантов, потомственных мельников и пекарей, живший в конце I в. до н. э., поставил себе в Риме у Эсквилинских ворот огромный памятник, настоящую трёхъярусную башню. На барельефах изображено приготовление хлеба на разных его стадиях: ослы работают на двух мельницах, работники у стола сеют муку, хозяин берет пробу муки. Машину для вымешивания теста вращает осел; погонщик следит — хорошо ли тесто вымешано. На двух больших столах тесто раскатывают и формуют; у каждого занято по четыре работника. К одному столу подошёл хозяин и даёт указания пекарям; все обернулись к нему и внимательно слушают. Около хлебной печи стоит рабочий и сажает хлебы. И, наконец: в высоких доверху наполненных плетёнках несут хлеб к весам; его взвешивают и принимают эдилы.
Просто для справки: до Генри Форда и его конвейера — две тысячи лет.
До этого римляне выпекали хлеб дома, а Эврисак запустил выпечку хлеба на продажу в товарных объёмах. Это оказалось настолько значительным событием для Рима, что Плиний-старший уделил Эврисаку несколько страниц в своих трудах.
У Эврисака мельничные жернова вращали рабы, ослы или лошади. Русская баба — не Эврисак. Она… по стародавней частушке:
«Я и лошадь, я и бык, Я и баба, и мужик».Сорокалетняя, полуслепая от темноты в доме и сажи в воздухе, бабушка, с сорванной спиной и суставами пальцев, разбитыми артритом от стирки в холодной воде и непрерывной сырости — главная помощница: перебирает зерно, отделяя чёрные «угольки» спорыньи.
Старшая дочка, гордая родительским доверием, осторожно покачивает решето — просеивает уже готовую муку.
А хозяйка работаем мельником… На ручной мельнице! Из скандинавских саг известно, что работа эта считалась особо тяжёлой и на неё ставили рабов. У русской крестьянки… вполне по «Вокзалу для двоих» — «сама, сама…».
Факеншит! Ну нельзя же так над людьми издеваться! Даже если они — наши предки! Есть же водяные мельницы! Их же в России тысячи! — Точно. Тысячи. Но — потом.
Водяные мельницы описаны ещё Ветрувием во 2 веке от Рождества Христова. В 6 веке основатель ордена Бенедиктинцев святой преподобный Бенедикт Нурсийский предписывал каждому монастырю обзавестись водяной мельницей. В Англии при Вильгельме Завоевателе по «Книге страшного суда» — 6000 водяных мельниц на полтора миллиона населения.