Общежитие
Шрифт:
Вишнякова Спинек зовет Виктором, думает о нем всегда с нежностью.
Он для нее первый, единственный и неповторимый.
Спинек счастлива.
В окнах теплые желтые полосы солнца. Рот форточки открыт. Комната глотает свежую, холодную сырость. Спинек слышит глухой стук капели. Снег тает.
Утро идет двадцать первое в марте.
И вот, случайно раскрыв рот, Спинек видит, что за белым снегом зубов, в мясе десен, на языке у нее такие же темные воронки и темные пятна, как на улице в сугробах тающего снега.
Спинек несколько секунд сидит с опущенными руками, с полуоткрытым ртом, с глазами, выдавленными из орбит и расширенными ужасом.
Спинек бежит на лестницу, истерично хохочет, кричит:
– Виктор! Виктор! Ха-ха-ха!
Вишняков выбегает из своей комнаты полуодетый, в туфлях, бежит наверх. Вера Николаевна смотрит вслед мужу, видит Спинек, хватается за сердце, бледнея, бессильно садится прямо на пол у порога. Из кухни высовывается красное лицо Паши. Паша скалит зубы, фыркает. Доктор Зильберштейн, уже вышедший на службу, обертывается у дверей, пожимает плечами.
Спинек хватает удивленного Вишнякова за руки, хохочет.
Глаза Спинек полны слез. Слезы текут по щекам женщины, по груди, кружочками блестят на полу.
– Ха-ха-ха! Нас обокрали.
Вишняков думает, что у Спинек ночью были воры.
– Что украли? Когда? Успокойся.
Спинек хохочет громче, тяжело падает на пол. Вишняков поднимает ее, кладет на кровать.
– Ви-тя... Милый... Ха-ха!..
Стискивая зубы, давя смех истерики, Спинек кричит:
– Сифилис!
Лицо у Вишнякова делается серым. Голос хрипл и глух.
– Когда, от кого заразилась?
– Не зз-ннаю...
У Спинек щелкают зубы. Тело дрожит.
Мужчина и женщина долго молчат. У Спинек тело в холодном поту. Холодный пот на лбу у Вишнякова.
Скрипит лестница. Дверь широко распахивается. Задыхаясь, входит Вера Николаевна. Лицо у Веры Николаевны совершенно белое.
– Шлюха! Развратник!
Вишняков устало поднимает голову, морщится, машет рукой.
– Оставь, теперь все равно. У нас у всех сифилис.
В Губпартшколе, в перерыве между лекциями, Вишняков подходит к Скурихину. Вишняков улыбается. Но голос у него дрожит.
– Товарищ Скурихин, помните, вы спрашивали меня, как сказать по-русски - травиата?
Скурихин просматривает конспект лекции. Скурихин отвечает неохотно.
– Ну?
Вишняков говорит шепотом:
– А теперь я вас спрошу, как будет по-русски люес? Не смешивайте с пулеметом Люеса. Хотя это дырявит не хуже пулемета.
– Ну?
– У Спинек сифилис.
Скурихин не пошел на лекцию, уехал домой.
Вечером в общежитии воют и рвут на себе волосы - Вера Николаевна, Анна Павловна и Паша. Берта Людвиговна ничего не знает.
Спинек тихо плачет. Вишняков сидит рядом. Мужчина и женщина медленно гладят черную рукоятку браунинга.
Но застрелиться никто не смог.
Доктор Зильберштейн делает аборты Вере Николаевне, Спинек и Паше. Спинек, Паша, Вера Николаевна, Анна Павловна, Вишняков, Скурихин ходят на уколы к доктору Зильберштейну. Доктор Зильберштейн торжествующе думает:
"О, вы скоро убедитесь в верности и необходимости моего открытия. О, вы придете ко мне".
Доктор Зильберштейн совершенно не знает, что его жена больна, что он слишком поздно произвел над ней свой опыт. Скурихин не решается сказать правду Берте Людвиговне.
Дни идут.
Спинек, Вишняковы, Скурихины думают сменить квартиры. Но квартир нет. И все живут вместе, в одном общежитии.
Утром мужчины и Спинек уходят на службу. Женщины ходят с бледными, мятыми лицами, не причесанные, не одетые, стряпают, убирают комнаты. Обедают все в один час. Вечерами ходят на лекции, на доклады, на собрания и... на уколы к доктору Зильберштейну. И белой могильной плитой на дверях общежития - массивная эмалевая вывеска.
Приговоренные к смерти, запертые в одной камере, всегда откровенны, дружны.
Поэтому, вероятно, Вишняков заходит вечером к Скурихину. Скурихин лежит на постели. Анна Павловна у стола штопает мужу носки.
Вишняков ложится рядом со Скурихиным. Вишняков говорит первый:
– Но ведь мы же работали, Веня? Я дважды ранен в войне с Колчаком.
Скурихин соглашается.
– Да, мы работали и работаем. Я заведую хозяйством Губпартшколы и читаю лекции.
Вишняков вздыхает.
– Но ведь это ужасно, Веня?
Скурихин смотрит через окно на небо, на звезды.
– При всякой работе полагается некий процентик на амортизацию. Вот мы с тобой и попали в этот процентик при работе по перестройке общества.
На дворе, на улице тает снег. Снег почернел, покрылся язвами проталин. Невидимые теплые потоки ведут разрушительную работу. С крыш глухо сползают снежные пласты. Стучит капель. Звенят, ломаются ледяные сосульки.
Скурихин повертывается на бок, кладет руку на грудь Вишнякову.
– А Зильберштейн все-таки дурак. Не с того бока начинает.
На кровати лежат долго. Лица людей серы, как снег весною. Черными проталинами в весеннем снегу - черные дыры глаз и рта. Вишняков щупает переносицу.
– Веня, тепло ест снег, ломает лед. Может быть, и наши тела так же ест, ломает болезнь? Может, мы не слышим только, как разваливаются наши кости.
Вишняков опять щупает переносицу.
Спинек играет на пианино, громко смеется. Она не одна. У нее гость - новый управдел Губисполкома.