Шрифт:
Снег прожил целую зиму — и умирал.
Его агония выглядела гадко и жалко, как любые предсмертные муки — снег умирал грязно, безнадежно цеплялся за бытие, покрываясь каждую ночь коростой наледи, темнел, оседал, корчился… Желтый искусственный свет еще отчаяннее безобразил его. Снег подурнел и опустился, как раковый больной — а мир, охваченный весной, даже не сочувствовал ему.
Кончалась прекрасная зима… Хорош был этот снег в юности, свеж, ослепительно бел, чист — и благоухал ванилью и яблоками…
Вампир и девушка стояли под фонарем на мокром асфальте. Асфальт отражал свет, как натертый паркет, но у Города все равно полностью отсутствовало сходство с бальным залом. Снег-обманщик целую зиму скрывал собой всю городскую грязь, создавая лучезарные иллюзии — весна с беспощадной откровенностью обнажила все: и дерьмо, и окурки, и осколки битых бутылок, и выцветшие рекламные листовки, вымазанные чем-то мерзким… Зато ветер пахнул весенним лесом, а гнилью — только самую малость.
Пора танцев…
Пара выглядела настолько контрастно, насколько только могут контрастировать жизнь и посмертие — то есть, в высшей степени. Вампир, худощавый, с нервным точеным лицом, лунно-бледным, гладким, как мрамор или лед, с растрепанной русой челкой, темноглазый, походил бы на статую, изваянную гением из антарктического холода, если бы не выражение нежности и острой боли, слишком живое для этой потусторонней фигуры. Длинное темное пальто и белый шарф делали вампира совсем уж хрестоматийным графом Дракулой.
Девушка… что можно сказать о таких девушках?
Довольно высокая и полная. В дешевой серой куртке, обрамленной по капюшону мокрым искусственным мехом, в шерстяных черных брюках и дутых сапогах. Ее небрежно выбеленные и отросшие волосы показывали темные корешки, а круглую мордашку она так тщательно намазала тональным кремом, что тропический загарный цвет его казался грубоватой маской. Зеленые глаза девушки, в ярко накрашенных ресницах, сияли. Она тискала в мягоньких обветренных лапках с фиолетовым маникюром тонкую длиннопалую кисть вампира, прижимая ее то к груди, то к щеке.
— Ты опоздал! — прощебетала девушка весело, изображая маленький гнев. — Я тебя ждала. Долго.
— Прости, — кротко сказал вампир.
— А где это ты был? — в тоне девушки почти не было ни сомнений, ни ревности.
Вампир грустно улыбнулся.
— Ты ведь знаешь, Танюша…
Девушка сморщила носик:
— Анжела. Мы же договаривались!
Вампир вздохнул.
— Татьяна, прости, но — зачем тебе чужое имя? Твое собственное мне…
— А мне вот не нравится! — в голосе девушки появились чуть раздраженные нотки, а на ее личико набежала тень. — Можно подумать, ты всегда был Людвиг!
— Я всегда был Людвиг. Хуже того, я всегда был Людвиг Карлович. Такой кошмар. Моя семья — из петербургских немцев, ничего не поделаешь…
— Твоя семья? — девушка рассмеялась. — Здорово! А когда ты познакомишь меня со своей семьей?
— Хоть сейчас, — вампир, все так же печально улыбаясь, пожал плечами. — Хочешь, прогуляемся до Лютеранского кладбища? Карл Иванович и Матильда Генриховна Штольц. Могилки сильно заросли, но на матушкиной надпись можно разобрать…
— Они — вампиры? — спросила девушка, округлив глаза.
— Нет. Они в раю.
Девушка снова рассмеялась. Вампир смотрел на нее с тяжело описуемым выражением, с какой-то болезненной отрешенностью. Девушка потянула его за руку — и он сделал несколько шагов.
— Мы так и будем тут торчать? — спросила девушка с досадой.
— Хочешь, побродим по снам…
— Лучше пойдем в бар?
Вампир проглотил вздох и кивнул.
Девушка взяла его под руку. Она чувствовала себя удовлетворенной. С тех пор, как вампир появился впервые, ее почти оставила неуверенность в себе. Вампир был чрезвычайно ценным приобретением. Да, его сверхъестественная лунная красота очаровывала девушку до того, что жарко падало сердце, а его голос звучал на низах, как мурлыканье крупного хищника кошачьей породы — но главная ценность вампира заключалась в другом.
Он всегда соглашался.
Никто из живых парней, с которыми девушке приходилось иметь дело, не велся так легко — на все, на исполнение почти любого желания и каприза. Девушка иногда видела, насколько вампиру тяжело и неприятно согласиться — но он никогда не спорил без крайней нужды.
Вампир был сверхъестественно послушен при том, что в нем чувствовалась скрытая жестокая сила, как в пистолете, убранном в кобуру. За это девушка, скрепя сердце, прощала ему молчаливость, странную, несколько чужую для нее манеру говорить и раздражающее ее целомудрие.
Нечеловеческое.
Девушке доставляла удовольствие чрезвычайная корректность вампира и его подчеркнутая бережность в отношении к ней — живые парни, опять же, так себя не вели. Но отношения, не продолженные в постели, казались ей неполноценными, а взгляд вампира, преданный и жадный, возбуждал в девушке неожиданные желания.
К сожалению, в этом отношении вампир проявлял осторожное и непонятное, но неодолимое упорство, как и в том, другом пункте, согласие с которым девушка сочла бы своей самой главной, абсолютной удачей.
Возможно, большей удачей, чем брак с олигархом — потому что даже жены олигархов стареют и смертны. Девушка же почти держала в руках пропуск в бессмертие, вечную прелесть и вечную юность — и упускать шанс отнюдь не собиралась.
Она уже давно решила, что заставит упрямца послушаться, выполнить ее главное желание — и прилагала все силы к тому, чтобы добиться своего.
В барном холле, полутемном, полуосвещенном косым розоватым светом, пахнущем духами, спиртным и табачным дымом, девушка обнимала вампира.