Чтение онлайн

Пан Лукаш зорко следил за каждым движением нищенки. Когда же увидел, что та берет туфлю и собирается уйти с ней со двора, он крикнул:

— Эй, эй! Баба, это моя туфля!

Нищенка обернулась и ответила:

— Да уж вашей-то милости на что такая рвань?

— Рвань не рвань, а все-таки она моя. А даром ничего брать не полагается: это похоже на кражу. Не хочешь греха на себя взять, так… помолись за упокой души Лукаша.

— Слушаюсь, ваша милость, — согласилась нищенка и забормотала молитву.

«Однако эта туфля еще имеет большую ценность», — подумал Лукаш.

Затем он сказал уже вслух:

— Вот что, баба: раз уж я подарил тебе такую обувь, ты хоть погляди, кто это там расхаживает у меня в квартире…

— Слушаюсь, ваша милость! — ответила нищенка и пошла наверх, с трудом ковыляя.

Через несколько минут она вернулась и сообщила:

— Кто там ходит, не знаю: не стали мне дверь отпирать!..

Старуха уже собиралась уходить, но пан Лукаш все не отпускал ее.

— Мать, а мать! — крикнул он. — За такую хорошую туфлю ты бы хоть позвала мне дворника.

— А где он? — спросила нищенка.

— Должно быть, на улице, где заливают тротуар.

— Нет его там, я уже смотрела.

— Верно, пошел за водой к колонне Зыгмунта. Ну, туфлю взяла, так сходи за ним.

— Что? За такую рвань бежать к Зыгмунту? — спросила нищенка.

— Конечно! — ответил пан Лукаш. — Не даром же!

Старуха, несмотря на свое убожество, вышла из себя:

— Ах ты скряга! — крикнула она. — Да провались ты в пекло вместе со своей рванью! — И нищенка с такой силой швырнула туфлю, что, влетев в окно, она со свистом пронеслась над головой Лукаша и упала на судейский стол, покрытый зеленым сукном.

Пан Лукаш оглянулся.

За ним стоял суд в полном составе, а желчный прокурор, увидев туфлю на столе, воскликнул:

— Вот вам corpus delicti — вещественное доказательство беспредельной жадности этого негодяя Лукаша. — Затем, обернувшись к адвокату и стоявшему за ним черту, добавил: — Делайте с обвиняемым, что хотите. А нам судить его и выносить ему приговор уже просто неприлично!

Судьи сняли с себя мундиры, надели штатскую одежду, в которой их схоронили, и ушли, даже не взглянув на Лукаша. Только умерший от апоплексического удара судья, всегда отличавшийся вспыльчивым нравом, едва переступив порог, презрительно плюнул.

Черт хохотал, как сумасшедший, а адвокат Криспин еле сдерживался, чтобы не броситься на Лукаша с кулаками.

— Себялюбец, скряга!.. — кричал адвокат. — Мы вселили твою душу в старую туфлю, надеясь, что хоть в этой оболочке она кому-нибудь окажет бескорыстную услугу. И все шло именно так, как мы хотели: нищенка нашла туфлю и могла бы хоть часок ею попользоваться, а ты, даже помимо своего желания, совершил бы добрый поступок. Но куда там!.. Из-за твоей проклятой жадности все пропало… Ты навек погубил туфлю: теперь, когда ее вернула к жизни твоя мерзкая душа, она должна отправляться в последний круг ада!..

И действительно, черт, взяв со стола туфлю, бросил ее в люк, из которого вырывалось страшное пламя и доносились стоны и лязг цепей.

— А что ты с ним сделаешь? — спросил адвокат, указывая ногой на Лукаша.

— С этим экземпляром? — протянул черт. — Да выгоню его из ада, чтобы он тут нас не позорил… Пусть возвращается на землю, пусть во веки веков сидит на своих ассигнациях и закладных, содержит дом, продает с торгов имущество бедных жильцов, обижает родных детей. Здесь эта гнусная личность только запакостила бы нам ад, а там, обижая людей, он по крайней мере окажет нам услугу.

Услышав это, Лукаш погрузился в мрачные размышления.

— Позвольте, — спросил он, — но где же я все-таки буду?

— Нигде! — с гневом ответил адвокат. — На небо или чистилище ты и сам, я полагаю, не рассчитываешь, а из ада, несмотря на наше заступничество, тебя выгоняют. Ну, — прибавил адвокат, — прощай и пропади ты пропадом!..

Тут Криспин поспешно сунул руку в карман, чтобы не подавать ее Лукашу, и вышел из зала.

Лукаш остолбенел, он простоял бы так целую вечность, если бы черт не пнул его ногой, крикнув:

— А ну, двигайся, старый хрыч!

Они вышли из суда и быстро зашагали по улице, спасаясь от ватаги чертенят, которые, увидев их, стали кричать:

— Смотрите, смотрите! Вон скрягу Лукаша гонят под конвоем из ада!..

Черт едва не сгорел со стыда, сопровождая подобного прохвоста, но пан Лукаш, видимо, утратил всякое самолюбие: он не только не оплакивал свой позор, а совершенно хладнокровно поглядывал по сторонам. Черт даже плевался со злости и, чтоб его не узнали, повязал щеку пестрым носовым платком, как будто у него болели зубы.

Шли они очень быстро, поэтому пану Лукашу мало что удалось увидеть. Однако ему показалось, что ад чем-то похож на Варшаву и что наказания, которым подвергались грешники, скорее были продолжением их жизни, чем какими-то выдуманными муками.

Мимоходом он заметил, что чиновники городской управы целыми днями разъезжают в решетчатых телегах по адским мостовым, не многим отличающимся от варшавских. В витрине книжного магазина пан Лукаш заметил брошюру под названием «О применении асфальта для адских мук и о преимуществах его перед обыкновенной смолой». Это старику очень понравилось: значит, все предприятие по асфальтированию улиц со всем своим живым и мертвым инвентарем попало именно туда, куда пан Лукаш его в гневе послал. Встретились ему тут молодые варшавские повесы, имевшие обыкновение приставать на улице к женщинам. В наказание им дали гаремы из жертв их дикой страсти. Однако каждой из этих гурий было по добрых восемьдесят лет; плешивые, со вставными зубами, они иссохли, как скелеты, и тряслись, как желе. Несмотря на это, все они проявляли непостижимую ревность и претендовали на исключительное и непрестанное внимание.

В ратуше несколько комитетов совещались по вопросам канализации и санитарии, изучали причины вздорожания мяса и тому подобное. Поскольку изо дня в день говорилось об одном и том же без всяких последствий, то многие участники этих почтенных собраний в тоске и отчаянье выбрасывались из окон и разбивались, как спелые арбузы. К несчастью, всякий раз их размозженные останки подбирали, кое-как склеивали и снова отправляли в зал заседаний.

Видел тут пан Лукаш и муки литераторов.

Редакторы газет осуждены были вечно раздувать огромные самовары, вмещавшие тысячи стаканов воды, тщетно силясь довести их до кипения. Работали они безмерно, до полного одурения, и все же вода в самоварах оставалась чуть теплой. Наконец, она стала даже протухать, но так и не нагрелась.