Обняться, чтобы уцелеть
Шрифт:
– Кем-кем?
– Загоскиным, был вроде такой писатель, хотя я о нем никогда в жизни не слышал.
– Очень стыдно. Школьную программу можно было бы и знать.
– Ты хочешь сказать, что мы проходили в школе Загоскина? – удивился Голубев.
– Нет, Гоголя, – парировала Ксю. – «Ревизора». Помнишь, Хлестаков хвастается дамочкам, что он еще и великий литератор и написал массу книг, в том числе и «Юрия Милославского»? А Марья Антоновна ему возражает: «Это ведь господина Загоскина сочинение»…
– Да, что-то припоминаю. «А есть еще другой «Юрий Милославский» – так это мой». Значит, тот самый Загоскин и построил этот дом?
– Боюсь, что нет, – усмехнулась она. – Загоскин и князем-то никогда не был. Он хоть и дворянин, но из небогатой семьи…
– Ты всегда была ходячей энциклопедией, Ксюшка.
– …так что твоя смазливенькая риелторша просто скормила тебе очередную байку для простодушных клиентов, а у тебя и повисла лапша на ушах!
– Да ты, я смотрю, ревнуешь? – ахнул Голубев.
– Я-а-а? – она возмущенно посмотрела на него и собиралась разразиться гневной тирадой, но он заставил ее замолчать, быстро схватив за руку.
– Тише, Ксю! Вон он, видишь? Выходит на крыльцо.
Ксения и Леонид во все глаза глядели, как лже-Голубев в сопровождении охраны спустился по мраморным ступеням и неторопливо прошествовал в сторону гаража.
– Он не выглядит счастливым, – удовлетворенно проговорил Леонид. – Лицо хмурое, взгляд потухший… И что за дурацкая прическа – он что, длинные волосы решил отращивать? Давно пора постричься.
Однако Ксения его, похоже, не слушала. На ее лице отразилась целая гамма чувств.
– Дурак ты! – проговорила она, наконец. – От такого тела отказался!
– А что, сейчас я тебе не нравлюсь? – обиделся он.
Она окинула его оценивающим взглядом:
– Нет, почему. Так, конечно, тоже ничего, хорошенький мальчик. Но тот мужчина мне нравится больше… Ой, ты что? Что с тобой?
Последние ее слова были вызваны тем, что Голубев вдруг резко пригнулся к рулю.
– Она прошла? – почему-то вполголоса спросил он.
– Кто?
– Ну, эта женщина? В коричневой куртке? Которая шла мимо и посмотрела прямо на нас?
– А-а! Да, конечно, давно прошла. А почему ты испугался? Ты что, ее знаешь?
– Ну да, конечно. Это Раиса Павловна, моя домработница. В смысле – бывшая домработница…
– В смысле – нынешняя домработница Глеба Серебряного. Она как раз вошла в ворота особняка. В руках у нее был пакет с эмблемой ближайшего супермаркета, а в пакете, если не ошибаюсь, сверху лежали бумажные полотенца. Значит, она, скорее всего, работает в особняке и только что сделала покупки.
– Ну, ты просто Шерлок Холмс! – восхитился он. – Впрочем, чего я удивляюсь, я же помню, что ты всегда обожала детективы…
– Я-то – да, а вот как быть с тобой? Чего ты спрятался-то? Или она знает Кирилла?
– Кирилла? Нет, конечно. Я не хотел, чтобы она увидела меня… Тьфу ты, черт! Совсем забыл, что я теперь выгляжу по-другому и она просто не сможет меня узнать.
– Ладно, – вздохнула Ксения. – Давай разбегаться. Не сердись, но мне надо побыть одной и все это переварить.
– Я отвезу тебя, – он взялся за руль. – Куда, в клинику?
– Нет, лучше домой. Ты еще помнишь, где я живу?
– Ну а как же! И дом, и подъезд, и этаж, и номер квартиры. И даже то, что окна твоей комнаты выходят на Москву-реку. А твоя машина?
– Ах да, я и забыла… Видишь, я тоже становлюсь рассеянная. Ладно, тогда поехали в Лефортово.
Ох, как не хотелось ему расставаться с ней! Но Ксения, конечно, была права – после того как на тебя вывалили такую информацию, побыть одной, конечно, необходимо.
От нее он заехал в ресторан и впервые за эти дни с большим аппетитом поел.
«Похоже, жизнь налаживается, – подумал он, расплачиваясь. – Ксю мне почти поверила, она теперь снова рядом, снова со мной… И чувствую я себя сегодня ну просто великолепно. А что, чем черт не шутит – вдруг вот возьму и выздоровлю, от положительных-то эмоций?»
Он вернулся к себе в отель и не успел еще открыть дверь номера, как в кармане зазвенел сотовый.
– Леня? – как же стало тепло на душе от этого слова, произнесенного этим голосом! – Знаешь, я тут вот о чем подумала… А никак нельзя обменять вас обратно? Тебя и этого Глеба?
– Обратно? – Он даже присел машинально в близлежащее кресло. Такая мысль вообще не приходила ему в голову. – Думаешь, это возможно?
– Если бы я знала! Но мне кажется, что это был бы идеальный выход. Ты разузнай там у своего отражения, – она сказала об этом так запросто, точно речь шла о приятеле или сослуживце, и засмеялась. – Хорошо, что меня никто не слышит. А то решили бы, что профессор Волжанская лишилась рассудка от переутомления.
– Ксю, когда я теперь смогу увидеть тебя?
– Тебе ведь сегодня в клинику больше ни за чем не надо? Тогда приезжай вечером ко мне. В восемь часов, хорошо? Нет, лучше в половине девятого, чтобы наверняка.
– Давно я не видел тебя таким сияющим! – констатировало отражение, глядевшее на Голубева из большого зеркала. – Правду у вас говорят – старая любовь не ржавеет…
– Ты мне лучше вот что скажи, – отмахнулся Леонид. – Ксюшина идея хоть как-то осуществима? Обратный обмен возможен?
– Увы… – Отражение горестно покачало головой. – Боюсь, что никак. Я много раз говорил тебе, что для такого действия необходимо согласие как самих людей, так и их отражений. Ну, мы-то с тобой, это ясно, «за» всеми руками и ногами. Насчет отражения Глеба я уже не уверен… А вот сам Серебряный уж точно не согласится ни на что подобное. Он что, похож на идиота?