Чтение онлайн

— Грохочешь ты без толку, и нет в этих звуках ни гармонии, ни ритма. Оставь меня в покое. Если Гуань поедет, я тоже поеду. А оркестр у тебя есть?

— Всего два музыканта: скрипка — хуцинь — и маленький гонг. Остальных не успел я набрать, да и накладно. С твоим барабаном нам хватит шума.

— С твоим голосом и без барабана чересчур шумно.

— Постойте! — прервал Гуань Хань-цин. — Это еще не все. Вылезай из-под кровати, ночной воришка!

Цзинь Фу послушно вылез и стоял испуганный и смущенный.

— Откуда вы узнали мое занятие? — спросил он.

— Всадник верхом на заборе, храбрец под стрехой крыши, как тебя не узнать, — ответил Гуань Хань-цин.

А Лэй Чжень-чжень, всплеснув своими огромными ручищами, Воскликнул:

— Да это же наследник престола, который сегодня ночью прибыл во дворец в великолепных носилках. Я сам его видел там и подумал: «Вот смазливая рожица, подгримировать его, будет не плох!» Как ты попал в заговор, воришка и сын воровки?

— Что же, я не китаец и сердце у меня не болит за мою страну? — крикнул Цзинь Фу. — Вот что вы наделали, господин Гуань! Теперь эта бочка сала узнала меня и все узнают! Толстый боров открыл свой грубый рот и бесчестит меня, да еще не постыдится и выдать. Негде мне укрыться!

— Вот его только и не хватало! — закричал ничуть не обиженный Лэй Чжень-чжень. — Посмотри-ка, Гуань, как хорошо он сложен — тонкий и гибкий. Прыгать горазд, увертливей ящерицы, в драках и побоищах воспитан с детства. Молод, почти мальчишка, — обучить его можно без труда. А у меня не хватает актера на эти роли, чтоб умел кружиться и подскакивать легче кошки. Голос ему не нужен, и петь он не должен уметь, а только хорошо бороться мечом н кулаками, чтобы играть бандитов, разбойничьих атаманов, трактирщиков и пьяниц и всяких мелких негодяев, и это ему не в новость.

Цаинь Фу одним прыжком вцепился ему в горло и повис, но Лэй Чжень-чжень отбросил его движением широких плеч, а Гуань Хань-цин, смеясь, воскликнул:

— Твое счастье, что ты встретил такого! Но как же все-таки скрыть его лицо, чтобы снова его не узнали?

Лей Чжень-чжень молча оглянулся, отковырнул толстым пальцем кусок известки со стены, плюнув на ладонь, растер его и быстрым движением намалевал вокруг глаз Цзинь Фу два белых круга.

— Есть в театре такой обычай, — наставительно заговорил он, — что, пока шут не посадит на свое лицо белое пятно, никто из актеров не смеет начать гримироваться. Белое пятно посажено. Начинается спектакль. Как называется пьеса, друг Гуань?

Гуань Хань-цин смеялся, закатывался смехом и едва-едва смог выговорить:

— А ведь верно — загримируем его, и он сам себя не узнает. А названий для пьесы сколько угодно! «Бегство героев, отомстивших за обиду», «Путешествие с севера на юг», «Песчинки несутся по ветру». Но пьеса еще не написана, и напишу ее не я, а большая дорога.

Глава четвертая

КАК ЦЗИНЬ ФУ УЧИЛИ ЛЕТАТЬ

уань Хань-цин проводил Лэй Чжень-чженя, запер за ним засовы ворот и вернулся в комнату. Погу-барабаищик успел снова заснуть, а Цзинь Фу сидел, насупившись, и ожесточенно стирал рукавом белые пятна с лица.

— Вот ты спасен, — сказал Гуань Хань-цин. — Среди актеров никто тебя не найдет. Ты доволен?

— Я не поеду, — злобно пробормотал Цзинь Фу.

— Как хочешь, — ответил Гуань Хань-цин. — Но почему же?

— Этот грубый человек не имел права называть меня сыном воровки. Мои родители были честные люди. Если бы вы все знали, господин Гуань, вы не позволили бы под своей кровлей оскорблять меня.

— Покорно прошу прощения, моя вина. Но Лэй хотел тебе добра и сболтнул, не подумав. Чего же я не знаю, расскажи?

Цзинь Фу вздохнул и проговорил:

— Родом я из Чанчжоу.

Тотчас лицо Гуань Хань-цина стало серьезным. Протянув обе руки, он тихо сказал:

— Бедный мой мальчик. Но как же ты остался жив?

И Цзинь Фу начал свой рассказ.

Он родился в счастливой семье, и ему дали имя Фу — счастье. Дед и отец были резчиками по дереву. Два старших сына помогали отцу. Они вырезали перегородки для комнат, дверцы для шкафов, украшения для фасадов лавок. Хоть будь доски толщиной в два-три пальца, а получались прозрачные, как кружева. Для карнизов домов вырезали они целые картины: девушка в соломенной шляпе кормит кур; по круглому мостику едет через ручей старик верхом на осле, а мальчик идет за ним следом и несет на коромысле коробки с одеждой и едой; горы вздымаются до облаков, в тростниковой хижине над обрывом сидят два мудреца и беседуют за чашкой вина; рыбак в плаще из травы удит рыбу, ветер пригнул камыши.

Дои семьи Цзинь был невелик, но чистый и светлый. Пахло свежим деревом, цветами и вкусной едой. Все баловали мальчика Фу, но он не избаловался — был почтителен к старшим и прилежен к учению. Ему не было еще шести лет, когда дед подарил ему кисти, брусок тущи и прописи — квадратные листы бумаги, на которых красной тушью были написаны столбиками — четыре по четыре — иероглифы, самые простые, из одной, двух и трех черточек.

— У меня тоже были такие прописи, — сказал Гуань Хань-цин. — Нужно было покрыть красные черты черной тушью так точно, как только возможно. Я помню их— и, эр, ши, ту, шань — одни, два, десять, земля, горы.

Дед сам учил мальчика Фу.

«Горизонтальные черты веди слева направо, отвесные — сверху вниз, — говорил он. — Не бери кисть в рот и не соси ее. Не пачкай тушью руки и халат».

Сперва непривычная к кисти рука дрожала, иероглифы получались кривые и неровные. Но Фу был так рад, как утенок, спущенный на воду, и так старался, что сначала запоминал в день всего три иероглифа, а вскоре дошел до десяти в день. Вся семья следила за его успехами и мечтала, как он сдаст уездные экзамены и поедет в столицу и так там отличится, что сам император пришлет к ним в дом гонца с поздравлениями.

Затем пошел он в школу, и там его посадили за первую книгу для чтения — «Трехзначный классик» и он, еще не понимая смысла древних изречений, уже мог выкрикивать наизусть: «Люди вначале от природы определенно хороши, но, если не учить их, природа тогда извратится».

Цзинь Фу было десять лет, и он уже изучал «Книгу 1000 иероглифов», когда к Чанчжоу подступили монгольские войска.

Удивительно, как люди в постоянном труде и ежедневной заботе о пище теряют страх пред неизбежно грозящей, но еще не близкой бедой. Знают, что смертны, но забывают о том. Знают, что наступит гибель, но нет досуга пугаться. Всегда так бывает — разлив реки затопляет поля, уничтожая людей и плоды их труда. А в соседней деревне не думая о том, что назавтра и их постигнет та же участь, сажают семена в плодородный ил.