Обезьяний палец
Шрифт:
– Пусть печатает, - сказал Хоскинс.
– А что вы бы хотели?
Хоскинс быстро соображал.
– Он знает "Лепанто" Честертона?
– Он ничего не знает. Он только рассчитывает. Просто прочтите небольшой отрывок, чтобы он мог оценить настроение и стиль и рассчитать продолжение по первым словам.
Хоскинс кивнул, расправил грудь и загремел:
– Белые фонтаны падают с солнечных дворов, и Солдан Византийский улыбается им. Смех, подобный фонтанам, застыл в лице того, кого боятся все люди. Он тревожит лесную тьму, тьму его бороды; он завивается вокруг кроваво-красного полумесяца, полумесяца его губ; моря всего мира потрясаются его кораблями...
– Достаточно, - сказал Торгессон.
Наступила тишина. Обезьянка серьезно рассматривала пишущую машинку.
Торгессон сказал:
– Процесс требует некоторого времени, конечно. Маленькому Ролло нужно принять во внимание романтизм этого произведения, слегка архаический стиль, ритм и так далее.
И тут маленький черный палец нажал клавишу. Это была буква "о".
– Он не использует большие буквы, - сказал ученый, - и знаки препинания тоже, и у него бывает много ошибок. Поэтому я обычно перепечатываю его работу.
Маленький Ролло коснулся клавиши "н", потом "и". Потом после долгого раздумья нажал на пробел.
– Они, - прочел Хоскинс.
Начали появляться слова:
– они об рушивались набе лые рес публики италии устрем ля лись вадриатику как львым оря папа вот чаянии взметнулр уки ипризвал всех христяьн скихры царей под зна мякреста.
– Боже мой!
– сказал Хоскинс.
– Такое продолжение?
– спросил Торгессон.
– Клянусь любовью святого Петра!
– не мог прийти в себя Хоскинс.
– Если так, то Честертон очень хороший поэт.
– Святой дым!
– воскликнул Хоскинс.
– Видите!
– сказал Марми, массируя плечо Хоскинса.
– Видите, видите, видите! Видите, - добавил он.
– Будь я проклят, - сказал Хоскинс.
– Послушайте, - сказал Марми, трепля свои волосы, пока они не стали напоминать хохолок попугая, - перейдем к делу. Давайте попробуем мой рассказ.
– Да, но...
– Это в пределах возможностей маленького Ролло, - заверил его Торгессон.
– Я часто читаю Ролло отрывки из лучших фантастических рассказов, включая, конечно, рассказы Марми. Удивительно, как улучшаются некоторые.
– Дело не в этом, - сказал Хоскинс. Любая обезьяна может сочинять лучшую фантастику, чем большинство этих писак. Но в рассказе Таллина тринадцать тысяч слов. Обезьяна будет печатать его целую вечность.
– Вовсе нет, мистер Хоскинс, вовсе нет. Я прочту ему рассказ, а в нужном месте мы позволим ему продолжить.
Хоскинс сложил руки,
– Валяйте. Я готов.
– А я, - сказал Марми, - более чем готов.
– И он тоже сложил руки.
Маленький Ролло сидел, пушистый крошечный клубок каталептического страдания, а негромкий голос доктора Торгессона поднимался и опускался в периодах описания космической битвы и последующих стремлений пленных землян вернуть себе свой захваченный корабль.
Один из героев выбрался из корабля, и доктор Торгессон с восторгом следил за развитием событий. Он прочел:
– Стенли замер в молчании вечных звезд. Больное колено рвало его подсознание; он ждал, чтобы чудовища услышали его стук и...
Марми отчаянно дернул доктора Торгессона за рукав. Торгессон поднял голову и отсоединил маленького Ролло.
– Все, - сказал Марми.
– Видите ли, профессор, именно здесь Хоскинс запускает свои липкие пальцы в мой труд. Я продолжаю сцену за пределами корабля, пока Стенли не одерживает победу и не возвращает корабль землянам. Потом я начинаю объяснять. Хоскинс хочет, чтобы я прервал сцену снаружи, вернулся внутрь, остановил действие на две тысячи слов, потом снова вышел наружу. Слышали когда-нибудь подобный вздор?
– Пусть обезьяна решает, - сказал Хоскинс.
Доктор Торгессон включил маленького Ролло, и черный дрожащий палец нерешительно потянулся к клавиатуре. Хоскинс и Марми одновременно наклонились вперед, их головы легко столкнулись над маленьким телом Ролло. Обезьянка нажала клавишу "н".
– Н, - подбодрил Марми и кивнул.
– Н, - согласился Хоскинс.
Машинка напечатала "а", потом все быстрее продолжала:
– нача лидействовать стенли в бессиль номужасе ждалпо ка откроютсялю ки ипока жутся одетые в скафандрыбез жа лостные лары...
– Слово в слово!
– в восторге сказал Марми.
– Он хорошо усвоил ваш сентиментальный стиль.
– Мой стиль нравится читателям.
– Не понравился бы, если бы их средний коэффициент интеллекта не был...
– Хоскинс смолк.
– Давайте, - сказал Марми, - говорите. Говорите. Скажите, что их коэффициент как у двенадцатилетнего ребенка, и я процитирую вас во всех фантастических журналах страны.
– Джентльмены, - сказал Торгессон, - джентльмены. Вы пугаете маленького Ролло.
Они повернулись к машинке, которая продолжала уверенно выводить:
– звездыдви ига лись по своим орби тама чувства стенли наста ивалич то корабль не подвижен.
Каретка отъехала, начиная новую строку. Марми затаил дыхание. Вот здесь...
Маленький палец протянулся и напечатал *.
Хоскинс закричал:
– Звездочка!
Марми пробормотал:
– Звездочка.
Торгессон спросил:
– Звездочка?
Вслед за первой появилась целая цепочка звездочек.
– Ну, вот и все, братец, - сказал Хоскинс. Он быстро объяснил ситуацию Торгессону: - Марми привык линией звездочек обозначать решительную перемену действия. А это именно то, что мне нужно.
Машинка начала абзац:
– внутри корабля...
– Выключите, профессор, - сказал Марми.
Хоскинс потер руки.
– Когда я получу переработанный текст, Марми?
Марми холодно спросил:
– Какой переработанный текст?
– Вы сами сказали: версию обезьяны.
– Сказал. я привел вас сюда, чтобы показать. Этот маленький Ролло машина; холодная логичная машина.
– Ну и что?
– Но дело в том, что хороший писатель не машина. Он пишет не умом, а сердцем. Своим сердцем.
– Марми постучал себя по груди.