Чтение онлайн

«Альгирдаса и Пранаса Бразинскасов[2] турки освободили по амнистии в прошлом году, сейчас оба ублюдка находятся в Стамбуле. Летом 1976-го их доставят из Анкары в Каракас, а к началу сентября спецслужбы Венесуэлы переправят парочку в Нью-Йорк. Бразинскасы разживутся новыми документами, став семейкой Уайтов, после чего поселятся в Санта-Монике, Калифорния…»

Клац-клац, щелк-щелк! Дррр… Дррр…

Бумага скручивается с барабана, ложится в скудную стопку распечаток, крапчатых от букв и цифр. Осторожно заправляю новый лист — чистый, пустой, немой.

«Верный троцкист Хрущев виновен в бесконтрольной натурализации «возвращенцев» из ОУН-УПА, в смычке националистов с партгосаппаратом. Бандеровцы засели в обкомах и министерствах УССР, совершенно безнаказанно ведя подрывную деятельность, разваливая Советский Союз изнутри. Если националистский беспредел не пресечь, на Украине сбросят красные знамена и поднимут желто-голубые…»

Клац-клац, щелк-щелк! Дррр… Дзынь!

Вздрагивающая каретка докатывается до края, злорадно звеня: «Раз-зява!» Да ладно, подумаешь — вышел за поля… Кончил же!

Всё теперь. Ближайшая операция запланирована аж на декабрь, а пока можно и наукой заняться, личную жизнь устроить.

Я нервно потер пальцы — и замер, холодея. Показалось мне или и вправду брякнули в дверь? Не дыша, не шевелясь, я напрягал слух, чуя, как вспугнутое сердце заходится в биеньи.

Послышалось, наверное… Или дворовые футболисты мяч пасанули.

«Засвечен гараж, постоянно сюда таскаюсь! — мелькает в голове. — Дождусь, что чекистов на хвосте приведу, буде «мышка-наружка» вцепится… А оно мне надо?»

Хорохорясь, выжимаю вслух:

— Ага, а еще я школу засветил, пропадаю там по шесть дней в неделю! — Горло пробрало хрипотцей. — Из дома по ночам не вылезаю…

В дверь заколотили. Я взвился с табуретки и ломким шагом, на цыпочках, просеменил к выходу. Бухавший пульс звенел в голове, пустой, как выеденная банка шпрот.

«Что делать?! Не открывать?! — восклицаю про себя. — И сколько тогда высиживать? До ночи? Или до утра? Ага… А потом выйти — и нарваться на пост наблюдения! Спокойней, спокойней, не дрожи… Гараж не обыскивали — все контрольки на месте…»

Чуть было не ляпнув: «Кто там?», я обреченно сдвинул грюкнувший засов, чувствуя на запястьях холодную цепкость наручников.

У ворот гаража топтались двое мужчин пролетарского обличья, оба в изгвазданных спецовках. Тот, что повыше, с румяным лицом Емели-дурачка, тщательно, как хирург, вытирал руки пучком ветоши, а его упитанный товарищ озабоченно листал замусоленную тетрадку, щурясь от дыма «беломорины», прикушенной в уголку рта. За ухом у него торчала шариковая ручка, красная с белым.

Неверующе узнавая Кузьмича, председателя гаражного кооператива, я обморочно припал к воротам.

— А дядь Вова где? — добродушно выцедил пролетарий, зажимая папиросу желтыми зубами. — К-хм…

— Я за него… — слабо толкнулось от меня.

Кузьмич кивнул, жадно вбирая остаток вонючего синего дыма. Затушив окурок, он раскрыл свой тощий гроссбух.

— Сдаем на новый столб, по пятерке с бокса, — деловито проинформировал меня председатель, водя пальцем по списку. — Старый прогнил, того и гляди, завалится. К-хм!

Я безропотно расстался с синенькой бумажкой. Кузьмич одобрительно кивнул, выудил из-за уха ручку и дал мне расписаться в тетрадке, где в столбик пыжились закорючки соседей по гаражу.

— Кто там еще? — поинтересовался Емеля-дурачок, заглядывая председателю через плечо.

— «Санька-Ванька», кразист наш… Пошли скорее, а то ему на смену.

Оставшись один, я уже не запирался — распахнул ворота бокса настежь. Пускай страхи выветрятся…

Тот же день, позже

Рим, проспект Бруно Буоцци

— Хорошо устроились ребята, — лениво молвил Аглауко Мути, глядя на роскошные особняки, теснившиеся вдоль пустынного проспекта. Каннелированные мраморные колонны, пышные лестницы, уставленные статуями, узорные кованные решетки… Торговый ряд на ярмарке тщеславия.

Томаш Платек, осторожно выруливая на старенькой «Джульетте»,[3] покосился в сторону чернявого итальянца. Мути стал ему напарником года три назад, и не раз выручал в сложные моменты, хотя люди они разного круга. Аглауко — простая душа, а вот он по-прежнему мучается с нажитым балластом потомственного варшавяка-интеллигента, вечно рефлексируя да комплексуя. Но есть и то, что связывает их с Мути крепче любого родства — вера. Они оба ищут и находят Бога в мирских мелочах повседневной жизни.

— Красиво-о… — длинно зевнул итальянец, потягиваясь. Его тонкие запястья выпростались из рукавов дешевого пиджака — контрастно сверкнули золотые запонки.

Платек насупил брови. «Альфа-Ромео» катился вдоль строя раскидистых платанов — их тени полосатили ветровое стекло, застя отблески с озера Альбано.

— Подъезжаем, — кинул Томаш, неодобрительно поглядывая на виллу Тревере, что завиднелась впереди — огромный богатый домище, облюбованный «Опус Деи».

— Пошли? — кисло спросил он, выехав на стоянку в тени колоннад.

— Пошли! — Аглауко с ленцой вылез из машины и небрежно захлопнул дверцу. — Интере-есно… — протянул он. — Куда на этот раз?

— Скажут, — обронил Томаш, неторопливо одолевая парадную лестницу. Старый хлопотливый привратник ласково закивал гостям.

— Проходите в малую приемную, шеньор Мути, — прошамкал он. — Отец Хавьер шкоро будет.

«Шеньор Мути» обернулся и хлопнул напарника по плечу.

— Погуляй! — сказал он со скользящей улыбкой.

— Помолюсь, — буркнул Платек.