Чтение онлайн

Мальчик что-то протестующее воскликнул, в страхе дернулся, стараясь освободиться. Старик вздрогнул, словно лишь сейчас увидел его, непонимающе глянул на него, потом на свою руку, все еще сжимавшую лапку малыша мертвой хваткой. Судорога перекосила его лицо, стирая страшную маску. Он выпустил руку мальчика, неловко махнул, пошатываясь на нетвердых ногах, прислонился к стене. Внук отбежал, потирая ладонь, глядя на деда с испуганным недоумением.

Мартин и служительница практически одновременно сбросили оцепенение и бросились к конторке, он за стулом, она за графином. Старик слабо кивнул, присаживаясь. Взял стакан с водой. Крупные капли пота покрыли бледный восковой лоб. Рука, принявшая стакан, все еще дрожала, он сделал несколько крупных глотков. Стекло едва слышно зазвенело о зубы. Старик плотно зажмурился, на кончиках ресниц заблестела влага.

Мальчик несмело подошел, слегка притронулся к искалеченной руке, что-то очень тихо сказал. Мартин разобрал только «деда» и «у тебя». Ему стало очень неловко. Словно он украдкой подсмотрел скрытые подробности чьей-то жизни. Непонятно было, что делать дальше, то ли вызывать помощь, то ли тихо уйти.

Служительница хлопотала над стариком, осевшим безвольной куклой на стульчике, мальчик гладил его по руке, что-то быстро и нежно повторяя. Мартин отступил, озираясь в поисках выхода, его взгляд упал на ту самую картину.

Когда-то он читал про живописца, который мог передавать тысячи оттенков черного. Сколько использовал неизвестный «Трактор», он не знал, но вряд ли меньше. На картине был изображен тот краткий миг сумерек, когда солнце уже скрылось за горизонтом, но ночь еще не вступила в свои права. Призрачный свет заливал равнину, сплошь покрытую ровным ковром высокой травы, с едва угадывающейся дорогой. Скорее, широкой тропой. На ней от края до края рисунка длинной вереницей выстроились машины — большие бесформенные кляксы. Угольно-черные, намеренно утрированные и бесформенные, некоторые тянули к небу тонкие струйки дыма. Кое-где мутно-зеленый покров травы пятнали выжженные участки. Конвой. Разгромленный, сожженный конвой.

На переднем плане стояла изображенная в профиль боевая машина, очень хорошо знакомая Мартину. Канадский зенитный «Гризли», тщательно и точно прорисованный во всех деталях, одна гусеница перебита и вытянулась длинной лентой, все четыре ствола поставлены на максимальное возвышение. Матово-серая броня корпуса кое-где покрыта сериями оспинок — следы попаданий малокалиберной артиллерии, открытая башня была разворочена буквально в лохмотья, рваные листы металла развернулись, как лепестки огромного цветка.

Слева от машины автор изобразил человека, единственный одушевленный объект среди кладбища мертвой техники. Прислонившись к танку, человек стоял в пол-оборота к зрителю, ссутулившись и безвольно опустив руки — черное на сером. Ни деталей одежды, ни лица, ничего. Лишь силуэт, набросанный несколькими карандашно-тонкими мазками и так же заштрихованный. Он опустил голову и явно смотрел на что-то, смутно угадывавшееся в траве, у гусеничной ленты.

Мартину и так было не по себе, сейчас же его пробрала дрожь, настолько живо художник передал обреченность вереницы конвоя, мертвую неподвижность зенитного танка. Такой безнадежностью и отчаянием веяло от единственного персонажа… и в смутном предмете у его ног угадывалось что-то очень знакомое, то, что много раз видел каждый солдат.

Смутная догадка забрезжила в сознании Мартина. Однорукий пилот, сожженная череда машин, «Гризли»… Британия, сорок четвертый. Он понял, кто перед ним.

Австралиец резко развернулся. Калека по-прежнему сидел, теперь крепко обнимая свободной рукой малыша, и тихо плакал, крепко прижимая к себе хрупкое тельце. Широкая костистая ладонь нежно гладила легкие, как пух, волосы, редкие крупные слезы оставляли влажные следы на старческих щеках.

Однорукий посмотрел на Мартина, их взгляды встретились.

— Карл? — тихо спросил по-немецки австралиец. — Харнье, неужели это ты?

Глава 1

Голландия, август 1942 года

Было прохладно, словно кто-то на несколько дней перенес голландские равнины намного восточнее, куда-нибудь в далекую холодную Россию, где, говорят, снег бывает даже летом. К вечеру солнце немного прогрело воздух, но ветер с моря пригнал новую порцию воздушной влаги, и зябкая сырость повисла в воздухе густой пеленой, покрывая любую гладкую поверхность россыпью мельчайших капелек.

Несмотря на капризы погоды, на аэродроме было жарко, очень жарко. Впрочем, жарко было и на земле, и в воздухе. Но это была жара не температурного столбика, а сгоревшего пороха, отработанного топлива, перегретых моторов и яростного азарта, напополам с терпким страхом. Который день продолжались отчаянные схватки союзных летчиков со спешно переброшенными на континент боевыми самолетами королевских ВВС.

Двухмоторный WB/S, недавно вернувшийся с очередного задания, стоял на летном поле, облепленный осматривающими его техниками, как жук муравьями. Пикировщикам пока везло, встречи с истребителями были эпизодическими и сопровождались приемлемыми потерями. Слишком переменчива была линия фронта, особенно воздушного, и по чудесному стечению обстоятельств противник каждый раз оказывался на соседнем участке. Впрочем, эта удача радовала исключительно новичков, пилоты поопытнее хорошо знали, что за большую удачу слишком часто приходится расплачиваться большими неприятностями.

Поток союзного наступления захлестнул Францию и Бенилюкс. Пехотные и моторизованные дивизии противников перемешались в слоеном пироге масштабной схватки нескольких держав, и даже всевидящий глаз воздушной разведки не мог установить, где находятся свои, а где — чужие. Выходящие из окружения французские и английские дивизии насмерть сцеплялись с прорывавшимися в глубь обороны мотострелками и бронетехникой красной коалиции, чтобы на следующий день контратаковать зарывающихся в землю атакующих. Залпы артиллерии не стихали ни днем, ни ночью, расчерчивая небо яркими всполохами, а землю — дымными столбами. Не оставались в стороне в создании общего хаоса и военно-воздушные силы Германской Демократической Республики. В воздухе было тесно, здесь нашлось место всем и каждому, и немцам, и англичанам, и французам. Битва вошла в ту стадию, когда боевой строй противоборствующих сторон смешался, утратив всякое подобие порядка и координации. Здесь каждый сражался сам за себя и за товарищей справа и слева.

Усталый майор сидел в шезлонге прямо под открытым небом, закрыв глаза и вытянув гудящие ноги. Выстуженные высотой летные ботинки на меху с высокими голенищами превратились в железные подковы, стянувшие стопы, но снять их было выше его сил. Два вылета, несколько атак с пикирования. Такое даром не проходит даже для прирожденных пилотов, к которым, без сомнения, он причислял и свою персону.

Майору было тоскливо и грустно, питали его сумрачный настой отнюдь не боевые неудачи. И даже не грядущий новый вылет, неизбежный, как гибель капитализма, которой он уже несколько лет по мере сил способствовал…