Новобранец
Шрифт:
Проморгавшись и избавившись от искр, порхавших перед глазами, Денис вновь принялся глазеть по сторонам и наблюдать за матерью. Квартира пять казалась бесконечной, как коридор в неведомое. И чем глубже они погружались в эту квартиру, тем более странными и жуткими выглядели ее обитатели.
Прошла девушка с волчьими клыками. Она застенчиво улыбнулась Денису, и ее зубы влажно блеснули. Очевидно, она постоянно помнила о своей внешности, потому что тихо хмыкнула и прикрыла рот ладошкой.
Толстая старуха с кастрюлей, прижатой к засаленному халату, вошла прямо в стену… Или Денису это только померещилось? Он всегда, с самого раннего детства, боялся коммуналок. Мама рассказывала о них как о самом страшном кошмаре, какой только может случиться с человеком.
«Ты не застал, а было время, когда подселяли», — трагически повествовала она.
Другие дети боялись Черного Монаха, пришельцев, Третьей мировой войны, всеобщего обледенения, мертвецов и пьяного деда, ошивающегося на детской площадке (очевидный зомби или, того хуже, делатель зомби). А Денис боялся коммунальных квартир.
Анна Ивановна, напротив, чувствовала себя здесь вполне непринужденно. Она запросто заговаривала с людьми и с любезной улыбкой выслушивала их указания, а потом шагала дальше. И все более и более уверенно!
Денис плелся за ней, втянув голову в плечи. Его мучил стыд за это дурацкое вторжение, а с какого-то момента начал терзать настоящий ужас — особенно когда он глубоко осознал, что отсюда они уже не выберутся. По всей видимости, никогда.
Он отчетливо услышал стук маленьких острых копытцев, как будто сзади шла свинка или козочка, но когда обернулся, то увидел лишь равнодушную ко всему рыжую кошку. Мгновение кошка задержала на Денисе взор янтарных глаз, и мороз прошел у мальчика по коже: ему показалось, что они с кошкой читают мысли друг друга. Только кошкину мысль Денис не успел прочитать как следует, а вот она-то его точно просканировала.
Жуткое очарование, к счастью, разрушила Анна Ивановна.
— Денечка, идем. Я теперь все точно выяснила.
Пришельцы миновали кухню с десятком встроенных плит (их можно было, при желании, топить дровами) и отыскали выход на вторую лестницу.
Таким образом они и очутились на площадке, где имелась только одна дверь. И на этой двери висела та самая табличка — «Экстремальный туризм».
Анна Ивановна позвонила и обтерла лицо платком.
При виде столь рослых мужчин Анна Ивановна всегда робела: заливалась девическим румянцем и начинала смущенно улыбаться. Хозяин квартиры безмолвно смотрел на нее сверху вниз, сутуля костлявые плечи и наклонив голову. Незнакомые люди, очевидно, не вызывали у него ни беспокойства, ни удивления.
— Нам посоветовали… вот, — Анна Ивановна опять закопалась в сумку в поисках бумажки с адресом. Наконец бумажка была извлечена и предъявлена: — Вот.
Хозяин выпрямился и уставился на Дениса. Затем гулко произнес:
— Сюда.
И сразу исчез.
Анна Ивановна растерянно огляделась. В прихожей имелись три совершенно одинаковые новенькие двери, похожие на образцы, выставленные в магазине для оформления квартир. Она потянула за одну ручку — дверь не открывалась вообще. Из другой выглянул хозяин и рявкнул:
— Это муляж!
Анна Ивановна опять покраснела и вошла в комнату. Денис просочился за ней.
Хозяин уже расположился в мягком, слегка облезлом кресле. Привычным спокойным жестом пощипывал поролон, торчащий из подлокотника.
Для посетителей была приготовлена низенькая банкеточка. Анна Ивановна уселась, пытаясь держаться по возможности грациозно. Денис остался подпирать стену.
Несмотря на то, что на улице сиял в разгаре ясный августовский день, в квартире было темно. Тусклая лампа на столе освещала стену, облепленную добела выцветшими полароидными снимками, огромный шкаф, пыльное, криво разросшееся алоэ на подоконнике.
— Джурич Моран, — представился хозяин.
Анна Ивановна заерзала на банкетке.
— Это сербское имя, — пояснил хозяин с непонятной ухмылкой.
— А, ну конечно, да, — сказала Анна Ивановна, для которой вопрос со странноватым именем хозяина «Экстремального туризма» был таким образом решен раз и навсегда. — Вот это Денис. — Анна Ивановна быстро глянула в сторону Дениса.
Моран тоже устремил на юношу тяжкий, как бы ощупывающий взор. Очевидно, в далекие времена так смотрели на выставленный «живой товар» работорговцы. Денис поежился и не без вызова повернулся к Морану в профиль. На кривых губах Морана появилась едва заметная улыбка.
— Видите ли, Денечка очень мечтательный, — рассказывала между тем Анна Ивановна, комкая в кулаке носовой платочек. — Он совершенно неприспособленный. Даже в институт не смог… А я ведь готова была во всем себе отказывать! Но он просто не умеет, когда надо, промолчать или выступить. Он неуверенный. Я просто в безвыходном положении. — Она всхлипнула, обратив нос к платку, как к лучшему другу, и вздохнула. — Просто не знаю, к кому еще обратиться! Мне вас порекомендовал Борис Викторович…
— Не помню! — отрезал Моран.
— Ну конечно, разве можно всех помнить… — охотно согласилась Анна Ивановна. Тут она случайно вытащила из сумки пачку купюр, покраснела и убрала их обратно.
Глаза Морана сверкнули.
— Деньги на стол! — крикнул он.
Анна Ивановна задержала руку в сумке. Жизнь возвращалась к ней прямо на глазах.
— Сколько вы берете за сеанс? — спросила она.
— Все, — сказал Моран.
— А если окажется мало? Я бы хотела поточнее знать расценки… Борис Викторович ничего не мог сказать конкретно, поэтому я взяла… сколько могла.
— Все — это не мало, — возразил Моран. — Это все.
Анна Ивановна вдруг сникла и выложила купюры.
— Двадцать пять тысяч, — произнесла она с горьким достоинством. — Все, что мы собрали для поступления Денечки. Если бы он сдал экзамен.
Денечкч ерзал возле стены и чувствовал себя плохо. И с каждой минутой все хуже. Иногда ему становилось мучительно стыдно за мать. Он был достаточно взрослым, чтобы понимать: к маме следует испытывать какие-то совершенно другие чувства, но ничего не мог с собой поделать.