Чтение онлайн

Чернокожей девушке удается повергнуть библейские кумиры — всезнающие и всемогущие — потому, что в стычках с ними и их пророками она находит остроумные и веские аргументы. При столкновении с доводами разума и гуманистическими взглядами на жизнь и призвание человека оказывается несостоятельной ни одна из библейских божественных модификаций, ни одна метаморфоза. Ни гневный, жестокий и кровожадный бог сил, жаждущий кровавых жертв — Иегова, бог книги Бытия; ни сердитый и ворчливый старец, бог-спорщик, бог-каратель — бог книги Иова; ни третий бог — воплощение милосердия и смиренномудрия, представляемый пророком Михеем Морасфитнном; ни Иисус Христос — бог-«фокусник», призывающий «возлюбить друг друга». Ни, наконец, бог магометанской веры — всемогущий Аллах и истолкователь его божественной воли пророк Магомет, отстаивающий необходимость многоженства.

Столь же решительно, как и обоснованно искательницей истины отвергается во имя торжества жизни, а не смерти, торжества надежды глубоко пессимистическая философия Когелета — Екклезиаста, обезоруживающая человека, делающая его бессильным и жалким. «Жизнь прекраснее смерти, и надежда лучше отчаяния» — таков ответ чернокожей девушки на глубоко унылые и безнадежные утверждения Екклесиаста о суетности и бессмысленности всего земного.

Остроумна и композиция повести — низвергается очередной жестокий идол, и часть Библии рассыпается в прах, а девушка шествует дальше навстречу приключениям, доставляющим читателю не только эстетическое, но и интеллектуальное удовольствие.

Яростную отповедь чернокожая девушка дает и философии расизма и колониализма, постыдному униженню человека человеком.

Искания чернокожей девушки завершаются тем, что, следуя совету мудрого старца Вольтера, она решает мирно возделывать свой сад и искать бога в самой себе.

А. В. Лупачарский в свое время писал, что это произведение Шоу «вольтерьянское по самой своей форме, по своей юркой и сверкающей веселости, по своей „кусательности“, по своей неожиданности, по своей забавно гримасничающей грации…

Произведение Шоу, о котором мы говорим, могло бы с честью занять место в серии легких саркастических сатир великого фернейского патриарха». [59]

Говоря о вольтерьянском направлении повести, А. В. Луначарский отмечал: «Но так как старый Вольтер воскреснуть сам не может, то не плохо, если он воскреснет в старом Шоу, имеющем с ним так много общего. Поэтому вольтерьянство в том виде, каким оно жило в XVIII веке, то есть как свободомыслие, не дошедшее до окончательного атеизма, в своей критике иногда довольно поверхностное и т. д., но все же свежее, смелое и презрительно карающее весь мир суеверий, — это такой культурный элемент, за который можно быть благодарным и сейчас». [60]

Шоу, разумеется, не копировал автора «Кандида», и вольтерьянство у него выражалось в весьма свободной и вольной форме. Остроумные шутки — его природная стихия. И они непроизвольно следуют одна за другой, превращаясь в вереницу забавных стычек искательницы истины с богами, в процессе которых незыблемые, казалось, кумиры сокрушаются один за другим. Сбрасывание идолов с пьедестала доставляет рассказчику истинное удовольствие, как и ядовитая насмешка над суевериями, ибо Шоу отлично сознает, что многое в Библии устарело и не выдерживает критики. Но Шоу был воспитан на Библии, он ценит се как своеобразный художественный документ и склонен допустить мысль, что Библию можно использовать как одно из средств воспитания. Библия для Шоу — литературный памятник, где воплотились и заблуждения и искания человечества.

Шоу вместе с тем отчетливо сознает, написав об этом прямо в послесловии к повести, что возник новый здоровый мир — мир Советской России, где в духовном климате происходят коренные изменения и где «Ветхий завет ожесточенно и презрительно выброшен в мусорный ящик».

Хотя Шоу внимательно следил за развитием биологической науки и даже называл себя художником-биологом, выказывая симпатии то к Дарвину, то к Ламарку, то причисляя себя к последователям «неоламаркизма», он все же не был специалистом в этой области и впадал порой в те или иные полемические преувеличения. Высоко оценивая прозорливость Шоу-сатирика, силу социального обличения его замечательной повести и рассказов, мы но можем не отметить и его слабостей, срывов и заблуждений. Шоу не смог в истинном свете воспринять огромную важность новаторского вклада в науку И. П. Павлова как создателя материалистического учения о высшей нервной деятельности животных и человека. «Неприятие» экспериментальной рефлексологии, к сожалению, отразилось в повести: Павлов изображается в ней необъективно и карикатурно. Очевидно, в этой оценке ученого сказалась и общая позиция Шоу-всгетарианца, не допускавшего мысли об опытах над животными, и, что еще более вероятно, — вульгаризация учения Павлова зарубежными позитивистами. Трактовка писателем образа великого русского ученого вступает в явное противоречие с жизненной правдой.

Шоу-рассказчик ясно определил свои идейно-эстетические позиции. Глубоко вторгаясь в жизнь, подмечая социальное неравенство, обнаруживая источник человеческих драм и трагедий, Шоу с большим мастерством развертывает в малых полотнах острую критику буржуазного общества, показывает фальшь и лицемерие его морали, его идеалов.

П. Балашов