Норма
Шрифт:
Радушкевич убавил огонь, шоколадная пена какао стала подниматься медленней.
Как только она доползла до края кастрюльки, он выключил газ и стал помешивать какао ложечкой.
— Пап, смотри, цирк передают! — закричала из комнаты Света. Не отвечая, Радушкевич снял кастрюльку с плиты, налил какао в чашку, сел.
— Акробаты, пап!
Он распечатал норму, вывалил в глазурованную чашку, достал из холодильника банку баклажанной икры, открыл, ложкой стал класть на подсохший брикетик нормы.
— Перелетают, пап!
Радушкевич ложкой перемешал норму с икрой, нарезал хлеба.
— Во, пап! Одновременно трое!
Он стал намазывать получившуюся массу на хлеб.
— Кувырки прямо в воздухе!
Всей массы хватило на семь бутербродов. Радушкевич помешал какао, отхлебнул, взял первый бутерброд, откусил.
— А тетя через ноги вылезла, пап!
— Да бог с ней… — еле слышно пробормотал Радушкевич, прихлебывая какао.
Стуча когтями по полу, подошел Генри, ткнулся черной мордой в колени.
Радушкевич дал ему кусок сахара.
Генри звучно разгрыз его, роняя крошки на пол, подобрал их, и, облизываясь, посмотрел на хозяина.
— О, верстка пришла, — Тумаков посмотрел через Олино плечо, отхлебнул из стакана. — Чего ж ты молчишь, нимфа?
— А ты что, торопишься? — не глядя на него, Оля сортировала полосы верстки.
— Предположим.
— Вот и не выйдет ничего. Тебе за Морозова придется вычитывать. Держи!
Она протянула ему ворох листов.
— Постой, постой, в честь чего это? — Тумаков поставил стакан, взял верстку. — Как за Морозова? А он где?
— Слинял куда-то.
— А Васнецов?
— Отпустил, конечно Они ж друзья-приятели…
— Ни фига себе, — Тумаков взял верстку, сел в кресло рядом с Олиным столом. — Ну, мороз — мороз, не морозь меня… надо же. А я думал в пять смыться.
— Теперь до шести — минимум.
— Да. Вообще, убегать, когда верстку подписываем — свинство.
— Это ты ему говори.
— Говори — не говори… одна каша…
Тумаков достал из пиджака ручку, замолчал, вчитываясь. Оля выглянула в коридор:
— Комар! Сергей Львович! Верстка пришла!
— Идууу, — разнеслось по коридору.
Комаров вбежал через минуту, протянул руку:
— Гив!
Слюня пальцы, Оля отсчитала ему:
— Это твой разворот… и рассказик тоже твой…
— Мое, мое, все мое.
Комаров взял листы и двинулся, читая на ходу. Входящий Бронштейн отшатнулся от него:
— Лешенька, смотри под ноги…
— Извиняюсь, Сергей Львович…
Оля сложила вместе три разворота, протянула:
— Сергей Львович.
— Аха, — Бронштейн поднес лист к глазам. — Ух ты, это что ж так глухо встало?
— А что вы хотели?
— Ну, я думал воздух над заголовком будет.
— Никакого воздуха, все в норме.
— Хорошо.
Бронштейн вышел. Шамкович заглянул, постучал согнутым пальцем о косяк:
— Здесь, говорят, верстку дают?
— Дают. У тебя что?
— Водорезова там, полтора разворотика.
— Где же это…— листала Оля.
— С семнадцатой, кажется…
— Вот. Держи. И побыстрей, Сань, если можно.
— Бу здэ…
Шамкович скрылся.
Оля разложила на столе оставшиеся листы:
— Это Коткову, шахматы… так. А это что? Барановские, что ль? А где Баранов? Ба-ра-нов! Где ты?
— Он обедает, — поднял голову Тумаков.
— Отложим. Так… и что, все? А где же обложки? Не дали? Когда же они дадут?
Тумаков пил чай, читал верстку.
Оля встала потянулась:
— Оооо, господи… целый день согнувшись.
— А ты разогнись.
Она снова села, выдвинула ящик в тумбе стола:
— Норму вот никак не осилю.
— А ты осиль.
Оля вынула пакетик, на котором лежали остатки нормы, стала отщипывать и есть:
— Целый день клюю ее, все не доклюю…
— А ты доклюй.
Тумаков допил чай, отодвинул стакан.
Ярцев опоздал на десять минут, — круглые часы на серебристом столбе показывали седьмой час.
Славка и Сашка ждали его на углу возле будки сапожника.
— Здорово, — Ярцев протянул руку, — зашился я немного…
— А мы уж думали опять продинамишь. — Славка вяло пожал ее.
— Витька-динамист… — ощерился Сашка, сдавил Витькины пальцы. — Наше вам, ударник — передовик… что этты деловой такой? Торчишь?
— Торчу, бля. Со страшной силой, — Витька достал сигареты, протянул.
Закурили. Витька выпустил дым, сплюнул:
— Ну чего молчите? Мне штоль опять бежать?
Славка с Сашкой рассмеялись:
— Деятель, бля!
— Деловой, дымится аж…
— А чего, купили, что ль?
Славка укоризненно покачал головой:
— Да, Виктор Кузьмич. Плохо вы о нас думаете. Недооцениваете.
Он распахнул пальто. Во внутреннем кармане торчала бутылка водки.
— Японский бог… — Витька хихикнул, — Ну, молчу!
— Вот, вот. Помалкивайте, Виктор Кузьмич. И гоните хруст с полтиной.
Витька отсчитал деньги, сунул Славке:
— Где будем?
— Да где угодно. Хоть здесь.