Чтение онлайн

Крайним лежал юноша с тонким и строгим лицом. Он вытянулся в струнку, как на параде. Резко очерченные губы плотно сжаты, на лице суровость и та печать строгости, которая сразу выделяла его из других и говорила о том, что это офицер. Он был очень молод.

Рядом с ним — усатый мужчина. Лежал властно, тяжело вдавив тело в землю. Чувствовалось, что и живой он был спокоен и рассудителен. Скорбная складка вертикально перерезала лоб, будто задумался он над чем-то крепко и надолго.

Третий лежал на боку, маленький смуглый подросток с черными как смоль волосами. Он словно спал, как спят дети, подтянув к подбородку колени. В узкий разрез стыло глядели черные незрячие глаза.

Последним был светловолосый с надменно приподнятой бровью. Напряженно оскаленный рот еще кричал что-то злобное и непримиримое. Даже в мертвом столько силы и напряжения, что было страшно представить его в бою. И, видать, был он строен и ловок и ходил по земле легко и свободно.

У Харальда заныло сердце: гибнут самые молодые, самые красивые, самые сильные! Такие же, как сын его Эдвард. И хотя перед ним лежали русские, Харальд уже не мог найти в своем сердце тот непримиримый гнев, ту ожесточенность и жажду мести, что были в сердце совсем недавно. Он никак не мог оторвать взгляда от этого красавца, которого даже смерть не обезобразила, стоял над ним и думал и не мог понять, зачем люди убивают друг друга, почему не живут в мире, почему господь бог допускает это!

Подошли два солдата. Один — тощий и долговязый — переломился вдвое, когда нагнулся над трупом. Другой — толстый и широкий с заду — по-бабьи присел. Они взяли светловолосого за ноги и потащили к яме, что виднелась в стороне. Руки разведчика безвольно плыли за телом, заламывались, отставали. Мертвый рот хохотал безголосым жутким смехом, ибо только так, только этим теперь мог русский выразить свое презрение к живым врагам. Маскхалат задрался, обнажив окровавленную тельняшку. Молодое, когда-то сильное и гордое тело было теперь повержено, и над ним безнаказанно глумились враги.

Солдаты ногами столкнули тело в яму…

— Дядя Харальд, дядя Харальд, — донеслось откуда-то издалека. Старый рыбак поднял глаза, перед ним стоял Людвигсен и с недовольным удивлением глядел на него. — Господин ефрейтор спрашивает, не видели ли вы тут еще одного в такой вот одежде. Один из них ушел. Это русские разведчики. Вчера был бой. Слышали?

Харальд кивнул.

— А не видели никого?

Харальд, не отвечая, смотрел, как те двое — тощий и толстый — взяли теперь за ноги строгого офицера и потащили. Вот так же они возьмут и того и будут тащить, как собаку. Надругаются над молодым беззащитным телом, которое он вымыл, одел в чистое и которое сейчас доверчиво лежит у камина.

Потрясенный, с щемящей болью в сердце смотрел Харальд, как немцы делают свое привычное дело…

— Видели, нет? — снова донеслось до Харальда. — Что с вами?

Харальд сурово взглянул в пестрые, как птичьи яйца, глаза Людвигсена и твердо сказал:

— Нет, не видел.

Людвигсен улыбнулся, скосил глаза на немцев и доверительно снизил голос:

— Они вас чуть не заподозрили. Ваше счастье, что я сказал, что у вас сын погиб на русском фронте. А эти, — он повел глазами на трупы, — ох и положили немцев! Завтра похороны…

Харальд, не дослушав, повернулся и пошел домой, не заботясь, как воспримут его уход.

Он шел будто в кошмарном сне и все видел перед собой трупы и как их сбрасывают в яму.

Он отошел далеко, до скалы, из которой бил родник. Поймал пересохшими губами светлую звонкую струю, подержал во рту студеную воду и проглотил, ощущая, как приятно она охлаждает горячее горло. Пил долго, ненасытно, будто заливал огонь в груди. Задумчиво стоял и смотрел на чистую струю, на светлую кровь земли, которую мать-земля щедро отдавала человеку. Человек — священный сосуд, из которого господь бог запретил проливать кровь. «Не убий!» На земле происходят деяния страшные, чуждые всему живому, противоестественные. Молодые здоровые парни становятся трупами. Они должны были жить, радоваться солнцу, любить, растить детей, а их самих, еще мальчишками, превращают в трупы и сбрасывают в ямы, как падаль. Разбили священный сосуд, вытекла кровь. Господи, что же это такое? Почему твоя господня кровь, которой ты сам наполнил этот сосуд, проливается по злой воле, от рук лиходеев? Сделай так, чтобы человек на человека не поднимал руки! Сделай так, чтобы люди были братьями!

Харальд охладил лицо из родника и быстро пошел домой. Когда пришел, другими глазами посмотрел на русского. Нет, не страшен. Не злобный и дикий зверь, какими описывают русских немцы, какими он сам себе представлял их, лежал перед ним, а мальчишка лет восемнадцати. Такой же, каким был и его Эдвард, когда уходил воевать. И где-то есть у этого парня отец, мать. И ждут его, как ждал Эдварда Харальд.

Русский лежал неподвижно. Харальд пощупал шейную артерию. Бьется. Сердце у старого рыбака радостно сдавило от мысли, что не дал надругаться над этим юным доверчивым телом, не дал погасить огонек жизни, молодой, еще только начинающейся. И не даст! Нет, не даст! И от этого твердо принятого решения стало хорошо и раскованно, будто выкупался он в освежающей, легкой воде.

Харальд доваривал бульон, когда снова увидел в окно немцев. Мгновение он оцепенело смотрел, как солдаты приближаются к его дому, и не верил своим глазам. Господи, что же это такое! Потом кинулся к топчану и единым духом задвинул его в угол. Лихорадочно забросал русского брезентом, сетью, которую притащил накануне для починки, и непослушными, чужими ногами вышел навстречу страшным гостям.

— Напиться дайте, — попросил Людвигсен и, сняв с головы берет, обмахнулся им.

Солдаты тоже поснимали с потных голов пилотки, красивый ефрейтор сел на валун, на котором Харальд всегда рубил дрова.

Харальд слышал и понимал все, что говорил ему Людвигсен, но не мог сдвинуться с места. Людвигсен удивленно глядел на него.

— Принесите напиться. Жарко.

Ефрейтор, вынимая сигарету из портсигара, тоже смотрел на Харальда. Солдаты выжидательно усмехались.

Харальд внутренне кричал в отчаянии. Он хотел сказать, что сейчас принесет воды, сколько угодно принесет, и хотел повернуться, страстно хотел повернуться и принести воды, пока немцы сами не вздумали войти в дом, — и не мог. Страх сковал его, парализовал.

Влажными красивыми глазами ефрейтор внимательно глядел на Харальда, и старый рыбак с обнаженной ясностью ощутил вдруг, что если вот сейчас, немедленно он не повернется и не пойдет, то у ефрейтора удивление обязательно перерастет в подозрение, и тогда — конец…

Огромным усилием Харальд заставил себя повернуться и пошел в дом толчками, запинаясь на ровном. Долго не мог перенести ногу через порог. Один из солдат, наблюдая за Харальдом, выразительно щелкнул себе по горлу пальцем и подмигнул другому. Оба захохотали. Ефрейтор тоже неохотно усмехнулся, только Людвигсен остался серьезным и проводил старика внимательным взглядом.