Чтение онлайн

Потом они сидели и молчали. Правда, моряк заговаривал с Натальей, и она улыбалась и отвечала односложно, но думала о том, другом. Наталье нравился его строгий серый костюм (хотя ночью в поезде, право же, в свитерке удобней), темный галстук, дымчатая рубашка. И тихий голос. Он был истинный петербуржец, плод пасмурного неба и утреннего тумана, герой Федора Михайловича, полузабытый тип русского интеллигента. Все Наталья в нем вмиг увидела или придумала - кто ж знает? А он сидел, как и прежде, в углу купе, у окна, и смотрел на Наталью, не скрываясь, и молчал.

В конце вагона послышался гул: начали выдавать белье; и они, трое, пошли стайкой к купе проводника, а мужик, бедолага, остался спать на голой полке.

Доктор хотел спать, но уснуть не мог. Крутился семинар, и плавно, в такт колесному стуку, поднимались и опускались головы над трибуной. Вдруг выплыла полочка с бутербродами. И запестрели матрацы, что под окнами его отделения сушит урология.

В окно дуло.

Из темноты окна били по глазам едкие блики.

Доктор думал с досадой, что выпил на ночь много кофе, что остался без ужина, что билет зачем-то взял на ночной поезд, когда можно было уехать вечерним.

В открытой женской сумке светлела огромная коробка шоколадного ассорти. За этой коробкой надо выстоять длинную очередь, чтобы потом, съев шоколад, сокрушаться о лишнем весе и изводить себя, но главным образом семью, постами и диетой.

Уже около трех лет доктор жил один, и каждый раз, глядя на тугие баулы попутчиков, говорил себе, что он-то отныне избавлен от постылого и постыдного стояния в очередях. Сейчас, однако, мысль эта не принесла доктору удовлетворения, напротив, ему стало жаль, что никого не обрадует удачно купленная им вещь.

Сытым львиным рокотом похрапывал моряк. С присвистом и скрипом, словно заезженный самогонный аппарат, сгубивший ни одну печень, работали легкие мужика. Женщина спала бесшумно, и голова ее лежала в изгибе локтя, как на мужском плече. Темнели на подушке волосы, и даже в тусклом свете ночника было видно, как они мягки. Как тонка и гладка кожа. Как у той девушки, которую доктор когда-то встретил в парке. Доктор ехал на велосипеде, а девушка стояла на тропинке, придерживая велосипед. Стояла между двумя стволами лип. Липы были массивные, узловатые, а девушка хрупкая. Сквозь шатер листвы прямо на девушку падал солнечный луч, и девушка, с парящими в солнечном свете волосами, была так звеняще-стройна, так щемяще-нежна, что доктор понял: это - Она, он будет ее оберегать, а она пойдет за ним: в глухую деревню, в самый отдаленный край. И не то, чтобы доктор собирался куда-то уехать, вернее, он вовсе никуда ехать не собирался, ему лишь хотелось знать: если что - она поедет.

Девушка обернулась и улыбнулась кому-то в глубине аллеи. И доктор проехал мимо.

Шли странно одетые люди, одни в цилиндрах и в концертных смокингах, другие в дубленках, но простоволосые; и был теплый летний вечер, и мела пороша. От здания метро шла Красносельская, а на другой стороне площади начиналась Плеханова.

Наталья металась по площади и никак не могла вспомнить, какой автобус идет к ее дому. Наталья прошла мимо Технологического института, мимо училища Гнесиных. Просвистела флейта, тронулись клавиши рояля. Пробежали веселые ребятишки.

Наталья шла все быстрее, стремительнее. И полетела. Она купалась в темно-синем просторе, и вспыхивали красные искорки, и такая легкость, и так приятно. И вдруг - воздух исчез. Наталья отчаянно пыталась сделать вдох, но воздуха не было. "Мама, вернись!" Наталья рванулась на зов сына, и тугой сильной струей пошел воздух.

Наталья проснулась.

Поезд спутался с ритма, дернулся и встал.

У скорого одна остановка, в Бологое, на самой середине пути, - вспомнила Наталья.
– Значит, сейчас часов пять утра. Это что за остановка: Бологое иль Поповка... Что за город Бологое? Для Натальи Бологое - темное окно и свет фонаря. Она всегда ездила ночным поездом: ни полустанков, ни соломенных скирд, ни леса - без расстояния сутолока Комсомольской площади переходит в неторопливую поступь Невского проспекта. И, засыпая на вагонной полке, Наталья всякий раз думала, как проснется завтра в ином мире.

В Москве Наталье нравилось сбегать вниз по ступенькам эскалатора, лавировать в густом потоке людей. Вся она была собрана, пружиниста, готовая к бегу на длинную дистанцию, и, как элитная лошадка, шла по дистанции в хорошем ровном темпе, не сбивая дыхания.

Утром, глядя в окно на неброский пейзаж Ленинградской области, Наталья ощущала себя иной. Голос ее становился тихим, движения мягкими. Казалось нелепым, даже очень куда-то торопясь, понестись быстрым аллюром по Невскому проспекту. Или побежать по ступенькам ленинградского метро. Наталья с удовольствием открывала двери перед пожилыми людьми, терпеливо пропускала всех встречных и, если кто-то бесцеремонно норовил зайти в автобус первым, неприязненно думала, что этот тип для Ленинграда случаен.

Наталью в любом городе принимали за местную. Останавливали, спрашивали дорогу.

Совсем еще девчонкой (ей было чуть больше двадцати) Наталья приехала в Прибалтику, в командировку. С поезда зашла позавтракать в первое встреченное кафе. Рядом за столиком сидел мужчина лет тридцати, элегантный, обходительный, как герой французской мелодрамы - у Натальи не было таких знакомых - и смотрел на нее с легкой улыбкой. Когда Наталья встала из-за стола, мужчина тут же встал тоже, хотя кофе его был не выпит, и, чуть склонив голову, с той же улыбкой тихо сказал что-то непонятное, мягко, бархатно, как не говорил с Натальей никто и никогда. Наталья растерялась, молчала. Мужчина вновь произнес пару фраз. И ждал ответа. И Наталья улыбнулась: "Мне очень жаль, но я по-латышски не понимаю". И мужчина сказал с укором и обидой: "Стыдно жить в городе и не знать его языка".

– Да я...
– Наталья смешалась.
– Да я в Риге всего двадцать минут.

Как он глянул, как усмехнулся: "Неужели я рижанку от приезжей не отличу?" И отвернулся.

И на другом конце света один латыш все улыбается при встрече: "Здравствуй, рижанка".

– Я две пятилетки потратила, чтобы тебе объяснить: я не рижанка, я ленинградка.

– Я знаю. Но, все равно, ты - рижанка.

Поезд дрогнул, скрипнул, и поплыли огни за окном.

Наталья отвела глаза от окна. Глянула наверх.

Доктор лежал на спине. Белели руки, крепкие, сильные. Надежные.

Наталье стало грустно, что в ее жизни нет таких рук. Она вздохнула.

Доктор открыл глаза и смотрел на Наталью. Наталья закрыла глаза.

И стала думать о Ленинграде.

В любом городе несколько городов, разных по архитектуре, ландшафту, облику людей. Наталья любила свой Ленинград, город маленьких горбатых мостиков, узких набережных с булыжными мостовыми. Серые дома с прошлым дешевых меблированных комнат. Сумрачные квартиры, старая добротная мебель: дубовый письменный стол, черный рояль, огромное кресло, скрипучий книжный шкаф с коленкоровыми обложками старых книг, темные портьеры на окнах и забытый абажур. Кто знает, как бы Наталье нравилась темная комната в коммунальной квартире с узким окном в двор-колодец, но Наталья не жила ни в этой комнате, ни в этом дворе, ни в этом городе, это они жили в памяти Натальи, а потому были прекрасны.